ГЛАВА   ВТОРАЯ

                                                             НАЧАЛО   ПУТИ  

                                                                         I  

  Урюпинск в ту пору состоял как бы из двух отдель­ных частей — станицы Урюпинской, местопребывания станичного атамана, и города — центра Хоперского округа, где проживал окружной атаман.  

  Станицу населяли казаки-хлеборобы. В городе жили чиновники, купцы и ремесленники из иногородних. Потом казачьи офицеры-дворяне стали переселяться из старой станицы в новую городскую часть. Одна из улиц называлась Дворянской, заселяли ее главным обра­зом офицеры-дворяне.

   К тому времени, когда Ваня Спирин был отправлен отцом в урюпинское реальное училище, в городе вместе со станицей проживало свыше десяти тысяч человек.

  Урюпинск уже полвека считался центром Хоперского округа. Урюпинцы похвалялись, что город их стоит больше пяти веков, но об истории города имели смутное пред­ставление.

  Урюпинские ребятишки и в наши дни не знают луч­ших мест для военных игр, нежели большой курган на возвышенности за Черничкиным садом. Курган этот, из­вестный в городе под именем «маяка», — памятник древ­него казачьего военного стана. В древности здесь был расположен пост, следивший за движением волжских и крымских татар.

  Казачьи разъезды ходили отсюда до устья Хопра. О появлении каждого татарского отряда в донской степи они тотчас должны были сообщать удельному князю Рязанскому. Из временного военного стана на правом берегу Хопра постепенно образовалось постоянное казачье посе­ление. Но во время половодья низменный правый берег заливало вешними водами. Поэтому казаки стали се­литься по левому берегу. Поселение выросло в станицу, а позже — в городок Урюпинск.

  На песчаных буграх появились улицы, сначала безы­мянные, а потом, по мере роста станицы, получавшие одна за другой собственные имена: «Песчаная», «Боль­шая». На центральной площади выстроили домик ста­ничного правления. Здесь время от времени специальные глашатаи собирали «молодцев-атаманов» на станичный сбор, «ради станичного дела».

   Станица росла, северные границы ее все больше ото­двигались, к озерам окруженным дубовым лесом.

   В городе всегда бывало много приезжих, особенно в дни знаменитой на всю Россию Покровской ярмарки. Ярмарка эта собирала купцов не только со всего По­волжья, из Таганрога, Ростова, Украины и Закавказья, но даже из зарубежных стран — Персии, Индии. Торго­вали скотом, лошадьми, винами, пряностями, восточными тканями.

  Доход от ярмарки со временем стал так велик, что войско донское не поскупилось затратить несколько сотен тысяч рублей на застройку ярмарочной площади. Были воздвигнуты каменные торговые корпуса, растя­нувшиеся на много кварталов. Урюпинск строился. В нем появлялись торговые ряды, храмы и кабаки. И только учебных заведений все еще не было в городе. Наиболее состоятельные люди, желавшие дать детям образование, посылали их учиться в Новочеркасск, в Саратов, Ростов, Москву... Но с той поры, как Урюпинск сделался центром Хоперского округа, в нем становилось все больше людей среднего достатка — чиновников, офицеров, эти люди также не прочь были дать своим детям образование, но были недостаточно богаты, чтобы отправлять их учиться даже в Новочеркаск.  

  Урюпинск стал окружным центром в  1855 году, од­нако прошло более двадцати лет, прежде чем в городе, наконец, открыли  первое среднее учебное   заведение — сначала шести-, а затем и семиклассное реальное   учи­лище.   Попасть   в   это   училище   сыну    простого  казака было, конечно, очень трудно. Ведь надо было содержать детей в городе, оплачивать учебу. Но и этого было недо­статочно. Начальство реального училища чинило всякие препятствия проникновению в него «чумазых». На экза­менах их «резали», предъявляя повышенные требования. Не хотели господа дворяне, офицеры, чиновники сажать за одну парту со своими барчуками выходцев из «про­стонародья».

  Но у зажиточного почтаря Василия Спирина была «заручка» среди окружного начальства. Поэтому и по­явился в реальном училище сухонький, черноглазый па­ренек, ходивший вприпрыжку и носивший волосы ежи­ком, — Ваня Спирин. Учился он хорошо, был из самых начитанных и способных учеников.

  Еще когда Ване Спирину исполнилось шестнадцать лет и он кончал пятый класс училища, судьба свела его с новым в Урюпинске человеком, Алексеем Митрофановичем Огневым. Мне довелось впервые увидеть его года через полтора после этого, но я к тому времени уже много знал о нем со слов Вани.           

  Человек этот годился Ване в отцы — ему было лет сорок пять. Высокий, плотный темноволосый с  короткой бородкой лопаточкой, коротко    подстриженными усами, он смотрел на мир умными карими глазами с выражением большой и спокойной силы Брюки он носил навыпуск, старенький пиджачок чаще всего наброшен на плечи по­верх темной ситцевой косоворотки; на голове — суконная кепка с коротеньким козырьком и пуговичкой на ма­кушке. По всему обличью видно было, что не здешний, чужой человек — «иногородний», как пренебрежительно звали казаки неместного уроженца.                                                        

  «Иногородние» в области войска донского считались людьми «второго сорта». С ними общались, вели дела, но держали их как бы на расстоянии. Они не имели казачьих прав, не получали земельного надела, не имели голоса на хуторском или станичном сборе, даже не допускались в помещение, где происходил сбор. Ино­городние работали батраками у богатых казаков, сапож­ничали, портняжничали в станицах и хуторах, в городах работали в различных мастерских, на фабриках, занима­лись слесарным, столярным и прочим ремеслом.

  С «иногородними» казаки никогда не роднились, в ка­зачью семью их не пускали. Нечего было и думать в ту пору, чтобы казачка вышла замуж за «иногороднего» или чтоб казак женился на «иногородней»!

  Вот такой «иногородний», пришлый невесть откуда человек, Алексей Огнев появился однажды в Урюпинске. Поселился на окраине, снял угол у некой тетки Матрены, помогал ей по хозяйству, нанимался класть печи, плотничать, малярничать, не отказывался и дров наколоть и колодезь вырыть.

  Пытался Огнев устроиться сначала на местном кон­сервном заводе — не взяли. Позже ему удалось наняться на небольшой завод Маркова, изготовлявший сельско­хозяйственные орудия.

  Впервые об этом человеке Спирин узнал от своего одноклассника и закадычного друга Алеши Селиверстова. Такой же худой и костистый, как Ваня, но не такой подвижной и бойкий, Алеша обращал на себя внимание резко выраженными монгольскими чертами узкого, смуг­лого лица: острые, выдавшиеся вперед скулы, узкий раз­рез глаз, тонкие, приподнятые кверху брови. Уже давно дружили Спирин и Селиверстов, сидели на одной парте, вместе держались в училище, вместе гуляли, часто хо­дили в гости друг к другу.

  О дружбе их в реальном было известно всем, но ни­кто, за исключением пяти — шести близких товарищей, понятия не имел, что именно соединяло Спирина с Сели­верстовым. Между тем друзья были организаторами кружка реалистов, издавали рукописный ученический журнал.   Кружок назывался литературным, собирался для сов­местного чтения книг. Но все участники его живо интере­совались политической жизнью, обсуждали газетные но­вости, вести, доходившие разными путями из Питера, Москвы, Ростова. Реалисты, конечно, знали, что есть на свете такая литература, которой не получишь в малень­кой городской библиотеке, литература тайная, «запрещен­ная», в ней о политических событиях пишется совсем не то, что в легальных газетах и журналах.

  Но как найти, где достать такую литературу? Сонно и мирно текла жизнь в урюпинском захолустье, жизнь чиновников, офицеров, учителей реального училища, духо­венства — тянули привычную лямку службы, играли в карты, много пили и еще больше ели... Где искать, как найти людей, знающих иную жизнь, о которой сюда до­ходят лишь неясные слухи? И вот — случилось: такой человек нашелся.

   Однажды Селиверстов рассказал другу, что познако­мился в городском саду с замечательным человеком: его фамилия Огнев, зовут Алексеем Митрофановичем. Вот кто мог бы помочь! Алеша признался, что рассказал Огневу о кружке. Конечно, не сразу, а после нескольких встреч. Алексей Митрофанович человек очень интерес­ный. По разговору, по всей повадке видно, что человек особенный. Совсем не похож на обыкновенного мастеро­вого. Не пьет, одевается чисто, а как рассуждает! Инте­ресовался настроениями реалистов, сказал, что надо ор­ганизоваться. Вот тогда и признался Алеша, что есть кружок, выпускающий журнал... Огнев спросил, что чи­тают в кружке. Пообещал давать литературу поинте­ресней...

 - Ты понимаешь, какую? В Черничкином саду состоялось знакомство Огнева с Ваней. Познакомил их Селиверстов. Огнев, как и при встрече с Селиверстовым, стал рас­спрашивать о настроениях в реальном училище, интере­совался ученическим журналом «Реалист», который выпускали Ваня с Алешей, посоветовал написать статью о бедных и богатых учениках в училище.

   Мысль о такой статье понравилась Ване. О ней он до­говорился с членом кружка реалистом Масленниковым. Тот взялся ее написать. Огнев предупредил Селиверстова и Спирина, что о встречах с ним они никому не должны рассказывать. Встречаться следует так, чтобы никто не знал, что реа­листы водят знакомство с «иногородним» мастеровым. Это могло обратить на себя внимание, а Огнев не скры­вал, что предпочитает ничьего внимания не привлекать.

   Как ни дружил сорокапятилетний Огнев с молодым Спириным и как ни доверял ему, прошло несколько лет, прежде чем Спирин узнал, что фамилия у Огнева вы­мышлена — настоящая его фамилия Сивогривов, что про­живал он по подложному паспорту. Был он уральский ка­зак-большевик, приговоренный к вечным каторжным ра­ботам, бежал с каторги и скрывался в Урюпинске от по­лиции.

   Спирин о многом догадывался, не смея расспраши­вать Огнева. Ему очень хотелось спросить, где достает Алексей Митрофанович маленькие, напечатанные на ро­зовой папиросной бумаге революционные листовки. Но он понимал, что если сам Огнев об этом молчит, то расспра­шивать его не следует.

   Листовки эти Огнев передавал братьям Агеевым, кре­стьянам из села Успенки, с которыми познакомил Ваню Спирина. Несколько раз и сам Спирин, приезжая в родной ху­тор, по поручению Огнева бывал в Успенкс и Красно-полье, вел там беседы с крестьянами. Постепенно моло­дой реалист стал не только учеником, но и помощником Огнева.

   Селиверстова Огнев к такой работе не привлекал — видимо, считал его не подготовленным. Сколько-нибудь определенных политических взглядов молчаливый Сели­верстов в беседе с Огневым не высказывал. Поэтому Ог­нев настоял, чтобы Ваня до поры до времени не расска­зывал Алеше о своей пропагандистской работе среди крестьян.

   На Селиверстова пока что возлагалась работа среди учащихся реального училища. Журнал «Реалист» был рукописным органом кружка учеников реального училища. Редактировали его Спирин и Селиверстов. По замыслу Огнева, журнал должен был будить мысль учащихся, заставлять их задумываться над вопросами, о которых казачьи сынки не думали.

  Наконец, подоспело время выпускать очередной но­мер журнала. Масленников закончил статью, о которой сговаривался со Спириным. Статья была прочитана ав­тором обоим редакторам и одобрена. Конечно, кое-кому из реалистов статья не понравится. Зато она придется по вкусу тем, кто может примкнуть к кружку.

                                                                           II  

    Статья называлась «Сравнение». В ней сравнивалось положение в училище детей дворян, чиновников, богатых купцов с положением детей бедных чиновников или ху­торских казаков, которые с великим трудом собирают деньги, необходимые для обучения сына и содержания его в городе.

   Не странно ли, что почти все сынки дворян, чиновни­ков и купцов-богатеев никогда не получают отметок ниже четверок? Но и четверками они не бывают довольны. Обычно, как бы они ни учились, учителя неизменно награждают их незаслуженными пятерками! Между тем именно эти «пятерочники» — худшие ученики училища!

   Когда их вызывают к доске, они стоят, пуча глаза, и растерянно смотрят на учителя, пока тот не подскажет им ответа! А вот те, для которых и тройка является счастьем, — дети крестьян-казаков и мелких чиновников, дети небога­тых и незнатных родителей! Как бы они хорошо не учи­лись, им не добиться пятерок! Они — пасынки в учи­лище! Каждому из них на экзамене нужно ответить на пятерку, чтобы получить тройку или тройку с плюсом!

  «Да, черт возьми! — восклицал автор статьи в заклю­чение.— Где же на свете правда? Существует ли спра­ведливость для бедного человека? Или даже на поприще просвещения деньги играют такую же роль, как в торго­вых рядах Покровской ярмарки!»

   Статья была подписана инициалами Н. Н. Номер журнала «Реалист» был несколько раз пере­писан, размножен — и пошел по рукам. Один из его читателей принес журнал со статьей «Сравнение» домой, показал отцу — крупному чину ата­манской войсковой канцелярии.

   На следующий день действительный статский совет­ник Петр Степанович Фролов, директор реального учи­лища, созвал экстренное заседание педагогического со­вета. Учителя уже знали, что случилось. Было решено изъять все номера журнала и установить имя автора крамольной статьи.

   Слух о том, что в реальном училище раскрыта «рево­люционная крамола», разнесся по городу. Обыватели и без того были возбуждены и напуганы слухами о крестьянских волнениях, о поджогах поме­щичьих имений в Успенке и Краснополье, о непрекра­щающихся выступлениях рабочих по всей России.

  Случай в реальном училище был воспринят как сви­детельство, что события докатились и до Урюпинска. Статья в ученическом журнале произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Ни о чем подобном в тихом, патриархальном Урю-пинске доныне не было слышно.

   Возле реального училища начали все чаще прогули­ваться жандармы. Учителя Светозаров, Глазков и Крас­нов носились по коридорам и классам училища, выиски­вая исчезнувшие экземпляры журнала.

   Один за другим учащиеся старших классов вызыва­лись в учительскую на допрос. Им грозили, их уговари­вали, пытались их подкупить обещаниями перевести в следующий класс без экзаменов — все было безрезуль­татно. Спирин успокаивал сильно напуганного эффектом его статьи Масленникова.Никто об его авторстве не узнает —Алеша и Ваня не выдадут его, даже если на­чальство узнает, что они редакторы.

                                                                            III  

   О дальнейших событиях в Урюпинске я узнал не­сколько месяцев спустя из рассказа Вани Спирина. Ваня не придавал большого значения истории с жур­налом «Реалист» и поискам автора статьи «Сравнение». Ведь автора знали только он и Алеша, а они, конечно, никому ничего не скажут. В эти дни до Урюпинска до­шла весть о событиях в Успенке и Краснополье, о поджоге помещичьих имений и широком крестьянском дви­жении, грозившем захватить Хоперский округ. Вся исто­рия со школьным журналом в сознании Вани отодвину­лась на задний план.

   Он был охвачен лихорадочным волнением — ведь на­чалось революционное выступление безземельных и малоземельных крестьян, в подготовке которого он сам участвовал. Агеевы были близкими, дорогими людьми — с ними Спирина связывало революционное братство, братство борьбы. Кроме братьев Агеевых, Ваня знал многих крестьян — участников движения. Теперь они поднялись на открытую борьбу, и со всем пылом моло­дости Ваня стремился туда, в Успенку, в центр движения. Но Огнев не разрешил ему покинуть Урюпинск. Он ждал вестей от восставших.

    Огнев и Спирин знали по газетам, что царское пра­вительство посылает против крестьян, захватывающих помещичьи владения, воинские части, казаков, гусар, дра­гун и улан, а также полицию. Знали и то, что в Бала-шовском, Аткарском уездах соседней Саратовской губер­нии была учинена кровавая расправа с безоружными крестьянами.

   Через несколько дней после того как училищное на­чальство «конфисковало» журнал реалистов, Спирин встретился с Огневым. А вернувшись вечером домой, за­стал у себя поджидавшего его Михаила Агеева. Все сношения Агеевых с Огневым шли через Ваню. Являться к Огневу было запрещено — за ним могла быть полицейская слежка. А Ваня был вне подозрений. Обычно один из Агеевых являлся к нему будто бы с по­ручением от матери Спирина — путь из Успенки в Урю­пинск шел через Липяги. Это не могло вызвать подозре­нийу квартирной хозяйки Спирина.

    Михаил Агеев приехал в город с братьями — они остались ждать его в условленном месте. Необходимо немедленно встретиться с Огневым. Предвидя это, Але­ксей Митрофанович договорился с Ваней о вызове его на базарную площадь, куда обычно с ночи начинали съезжаться крестьяне, привозившие на продажу про­дукты, сено, дрова. Туда на своей телеге, нагруженной мешками с картофелем, отправились по указанию Вани Агеевы. Спирин пошел к Огневу и со слов Михаила рас­сказал ему о положении в Успенке и Краснополье: крестьяне сожгли помещичий дом, разобрали хлеб, лошадей, коров и инвентарь имения. Помещик и управляющийскрылись, наверно, помчались к властям — просить за­щиты. Агеевы, помня обещание Огнева добыть оружие, решили организовать самооборону. Кроме оружия, нужны листовки, нужен совет Огнева, как действо вать дальше. В Краснополье также удалось поднять крестьян против помещиков Краснова и Лобачева, в Солонках вы­ступят с минуты на минуту.

   На базарной площади Огнев переговорил с Агеевыми и, когда совсем стемнело, куда-то уехал с Михаилом на телеге. Спирин должен был по тротуару идти вслед за медленно едущей телегой. Около завода Маркова телега заехала в какой-то двор. Ваню Огнев оставил на улице — предупредить стуком в ворота, если появится полиция. Через полчаса Михаил Агеев выехал один, и Ваня, снова идя пешком за телегой, видел, как Агеевы уехали с базарной площади.

   Где Огнев добыл оружие, Спирин не знал — Огнев уже приучил его ни о чем не спрашивать. Утром, встре­тившись с Алексеем Митрофановичем на пути в реаль­ное училище, он только кратко, на ходу сказал ему о благополучном отъезде Агеевых. Огнев молчаливо кив­нул, и они сразу разошлись.

   В училище Селиверстов встревоженно рассказал Ване о поведении Масленникова. Масленников нервничает, не спит по ночам, ему все чудится, что его арестуют, поса­дят в тюрьму, будут бить и он, не выдержав, выдаст тайну. Как хотелось Ване рассказать взволнованному другу о приезде Агеевых, о событиях этой ночи, таких значительных и важных! Происшествие с журналом, по­ведение Масленникова — все это казалось мелким, не стоящим внимания. Но рассказывать было нельзя — Се­ливерстов ничего не знал о связи Спирина с Успенкой, Огнев требовал в этом деле строжайшей конспирации.

   Друзья решили еще раз поговорить с Масленниковым, успокоить его. Но Масленников на занятия не явился. Тут встревожился и Ваня. В большую перемену — полу­часовой перерыв между уроками — они побежали на Песчаную, где Масленников снимал комнату у вдовы-казачки. Но, еще не дойдя до дома, поняли — что-то слу­чилось. У ворот толпился народ. Квартирная хозяйка с заплаканными глазами, видно уже не в первый раз, рас сказывала соседям и любопытным прохожим о страшном событии. Утром пошла она будить квартиранта, открыла дверь, а он висит в петле, синий, язык вывалился. Побе­жала к соседям, позвали полицию, сняли самоубийцу — совсем холодный, видать, в начале ночи повесился.

   Спирин и Селиверстов вошли в дом. Труп Масленни­кова, накрытый простыней, лежал на кровати. За столом полицейский чин писал протокол. В комнату никого не пускали. Смятенные, подавленные, вышли они на улицу. Сели­верстов предложил идти в училище, рассказать всем о смерти Масленникова — ведь это училищное начальство довело его до петли, нагнав страх на реалистов.

   Но в училище уже знали о случившемся. Двор был переполнен реалистами, хотя перемена уже кончилась. Напрасно сторож с колокольчиком в руке призывал уче­ников в классы. Весть о самоубийстве Масленникова по­трясла всех. Кто-то предложил требовать отмены заня­тий. Когда друзья вошли во двор, Селиверстов крикнул:

  — Господа, мы оттуда! Все бросились к ним, толпа бледных, взволнованных подростков и юношей в синих курточках с желтым кан­том окружила Ваню и Алешу. И тут Спирин произнес речь, свою первую речь, которую он с гордостью пере­сказал мне при нашей встрече. Само собой вырвалось у него непривычное и поразившее реалистов слово: «Товарищи!»

  Это слово Вайя читал в листовках, которые Огнев посылал через него крестьянам в Успенку, Краснополье и Солонку. Оно звучало — это непривычное и волнующее слово —на рабочих собраниях и студенческих сходках, о которых рассказывал Спирину Огнев. В этот год его произносили сотни тысяч людей по России как клятву, как клич борьбы.

  Спирин сказал о том, что неясно бродило в сознании многих юношей: Масленников — жертва! Жертва бездуш­ного начальства училища, преследующего всякую живую мысль, всякое свободное слово. Жертва кровавого на­силия, царящего повсюду. Жертва самодержавного ре­жима, угнетающего народ. Но первая и не последняя жертва!

   Реалисты безмолвно слушали слова Вани. А он гово­рил, что Масленников, наложив на себя руки, поступил неправильно. Бороться, а не уходить из жизни! Бороться вместе со всем народом против гнета, против насилия и произвола!

  Спирин не успел кончить свою речь — на лестнице училища появился инспектор, ученики быстро расходи­лись. Но дело было сделано — к концу занятий старше­классники сговорились устроить торжественные похороны Масленникова, сделать венок с надписью на ленте (ее поручили изготовить Спирину).

   Огнев одобрил действия Вани, продиктовал ему текст революционной песни «Вы жертвою пали», и вечером этот текст, переписанный реалистами, пошел по рукам. На ленте венка решено было написать: «Жертве произ­вола от товарищей. По совету Огнева, Спирин и Сели­верстов, добыв кусок кумача, написали на нем черной краской: «Позор убийцам!» Кумач прикрепили к двум коротким палкам — так, чтобы можно было спрятать его под форменную курточку. Эту надпись решили поднять у гроба, когда реалисты, провожающие Масленникова в последний путь, выйдут на главную улицу города — Дво­рянскую.

                                                                      IV  

   Хоронили Масленникова на третий день после само­убийства. Приехавшие родители напрасно умоляли свя­щенника похоронить юношу по существующему церков­ному обряду — поп грубо отказался отпевать самоубийцу, это было запрещено. Могила была вырыта за оградой кладбища — так предписывали церковные правила.

   Один из реалистов со слов отца, служившего в кан­целярии окружного атамана, рассказал, что директор реального училища Фролов просил атамана не допускать публичных похорон. Но окружной атаман не согла­сился — время было тревожное, не следовало возбуж­дать молодежь таким запрещением. Полицмейстеру было приказано не допускать политических демонстраций во время похорон.

   После занятий множество реалистов собралось у квартиры Масленникова. Когда подняли гроб, неожи­данно зазвучал похоронный марш — струнный оркестр реального училища явился в полном составе. Прохожие останавливались, разглядывая процессию, сопровождаемую полицейским нарядом с приставом во главе. Удив­ленные реалисты заметили в толпе незнакомых людей — несколько молодых рабочих консервного завода, завода Маркова пришли на похороны. Спирин и Селиверстов поняли, что это — дело Огнева.

   Общее внимание привлекали ленты венка и поднятая над толпой клеймящая надпись на красном кумаче. На площади возле старообрядческого собора полиция пыта­лась отнять плакат. Но старшеклассники-реалисты и молодые рабочие затолкали полицейских, пробиравшихся в толпе к гробу. Пристав понял, что добровольно плаката не отдадут, а на побоище не решился. Полицей­ские отступили.

   У могилы снова выступил Спирин. Осмелевшие реа­листы запели «Вы жертвою пали». Оркестр сыграл «Марсельезу». Когда гроб был опущен в могилу и за оградой вырос могильный холм, молодежь не разошлась. До вечера реалисты оставались у кладбища. В сумерках снова зазвучали революционные песни, молодой, полный гнева голос звонко выкрикнул: «Долой самодержавие!» И сразу раздались свистки полицейских, ругань, крики: «Лови! Держи!»

   Но задержать никого не удалось — реалисты разбе­жались по темным улицам. Утром, до начала занятий, во дворе училища группа реалистов во главе со Спириным и Селиверстовым пред­ложила товарищам не идти в классы, пока директор не обещает уволить особенно свирепствовавшего в поисках автора статьи «Сравнение» инспектора училища Свето-зарова. На приказание Фролова идти на занятия реали­сты ответили свистом, пением «Марсельезы».

   Взбешенный генерал на извозчике помчался к окружному атаману. Через полчаса реальное училище оцепили казаки урюпинской местной команды, полицейские, жандармы.

  Казаки ворвались во двор. Засвистели нагайки, раз­дались крики, плач. Избивали и старших учеников и ма­лышей, всех, кто попался под руку. Молящие вопли де­тей смешивались с яростными криками старших: «Па­лачи! Убийцы! Не боимся! Держись, товарищи!» Кое-кто из старших пытался сопротивляться; отнимали нагайки, вступали в драку с освирепевшими казаками. Вытащили из училища стулья, половые щетки и кочерги сторожа.

   Но силы были слишком неравные. Жандармы хватали старших реалистов и тащили на улицу. Малышей нагай­ками загоняли в училище. Десятки арестованных, окру­женных казаками, погнали через весь город, в окружную тюрьму. Урюпинские обыватели в ужасе выскакивали из домов, толпились на тротуарах, выискивая в толпе аре­стантов своих сыновей.

   Среди арестованных оказались дети местных чиновни­ков, купцов, офицеров. Влиятельные родители броси­лись к окружному атаману, требуя освобождения сы­новей.

  Большинство было освобождено в тот же вечер и на следующий день. Дольше других продержали Селивер­стова, но и его через несколько дней отпустили. Остался в тюрьме из всех реалистов один Спирин — ведь он дважды открыто выступал перед реалистами с речами. Его считали главным подстрекателем.

   Несколько раз его допрашивал жандармский следова­тель. Об этих допросах Ваня рассказывал мне, смешно передразнивая вопросы следователя и свои ответы. Он прикидывался наивным школяром, не понимающим зна­чения своих поступков и речей.

    Следователь требовал признания, что в реальном су­ществовала тайная революционная организация. Ваня утверждал, что был невинный литературный кружок, за­нимавшийся чтением классической литературы. О кружке жандарму уже рассказывал кто-то из отпущенных реа­листов, назвав всех участников, так что отпираться было невозможно.

   Нельзя было отрицать и то, что Ваня дважды высту­пал перед реалистами. Но больше всего тревожила его мысль — известно ли полиции об его связи с Огневым, с Агеевыми.

   Однако следователь об этом не спрашивал. Его инте­ресовала лишь деятельность Спирина среди учащихся. Пробовал он и припугнуть Спирина и взять его ласковым «отеческим» убеждением, но ничего не добился. Тогда он пришел в ярость. Однажды ночью в камеру Вани вошли два казака и больно отхлестали его на­гайкой.

  Утром следователь, с ядовитой вежливостью осведо­мившись о здоровье, снова предложил сознаться. Ваня молчал. В конце концов его отпустили. Не до каких-то там реалистов было сейчас! Каждый день приносил вести, вселявшие в окружное начальство трепет.

   Вал первой российской революции подымался все выше. В эти осенние месяцы всеобщие забастовки, столк­новения рабочих с полицией и войсками, крестьянские волнения, бушевавшие по всей стране, потрясали основы самодержавного строя. Царское правительство лавиро­вало, пытаясь действовать не только методом кровавых расправ, по и обманом. Царский манифест 17 октября обещал народу политические свободы, была объявлена амнистия за политические преступления. А улицы Петер­бурга, Москвы, Саратова, Ростова, Воронежа и множе­ства других городов попрежнему заливались кровью ра­бочих демонстрантов. Банды черносотенцев, вместе с по­лицией, казаками, войсковыми частями, пытались убий­ствами рабочих вожаков, погромами, массовыми расстре­лами остановить революционное движение.

   Уже заседает в Питере — в царской столице — Совет рабочих дедутатов. Десятки тысяч людей в Москве грозно шагают за гробом Баумана. В Кронштадте и Се­вастополе поднимаются революционные матросы и сол­даты. В Тамбовской и Саратовской губерниях пылают вооруженные восстания крестьян.

   Уже в непосредственной близости к Донской области, к Урюпинску гремит революционная гроза; Ростов, Воронеж, Балашов, Аткарск, Царицын. Глухое, неясное, неоформленное брожение в среде казаков, лишившихся земли вовсе или малоземельных, среди батраков, открытые революционные настроения среди «иногородних» — все это волнует окружного ата­мана и жандармского полковника куда серьезнее, чем затеи какого-то мальчишки реалиста. Выгнать вон из училища да держать в хуторе под надзором — и черт с ним!

   Уже подходили к концу полгода заключения, когда Ваню вызвали в тюремную канцелярию. Здесь его ожи­дал отец. Василий Иванович все это время обивал по­роги различных влиятельных покровителей с просьбами о сыне.

   В переулке неподалеку от тюрьмы стоял отцовский тарантас. Молча уселись, и до выезда из Урюпинска Ва­силий Иванович все подстегивал коня, озирался пугливо.

  Видно, трудно дались старику хлопоты о сыне, немало наслышался начальственных окриков, грубой ругани, от­казов. Похрустывает под конскими копытами ледок на ско­ванной морозом дороге. Спирин жадно дышит морозным воздухом, любуется просторами родной стели, покрытыми инеем деревьями рощицы у дороги.

  С горечью смотрит на осунувшееся лицо отца, на се­дину, пробившуюся в его окладистой бороде. Подъезжая к Липягам, он спрашивает отца о ма­тери — вот, наверно, натерпелась, бедная, страху.

   Ожидая ответа, он смотрит на отца. У того покрас­нели глаза, налились слезами. Уронив вожжи, дрожащим голосом он отвечает:

— Сынок, сынок, не вынесло материнское сердце обиды, которую ты нам сделал, не вынесло страхов да стыда — уже три месяца, как зарыли твою мать в сырую землю!

  И горько заплакал Василий Иванович. Сквозь слезы рассказал Ване — исключили его из реального училища с «волчьим билетом» — без права поступления в учебные заведения Российской империи.

  - Что теперь делать будем, сынок?..