ГЛАВА  ТРЕТЬЯ  

                                                                 ЗИМНИЕ НОЧИ  

                                                                          1

    Настоящая зима начинается в верховьях Дона поздно. В ноябре стынет под морозным ветром степь, пушистый иней покрывает ветви деревьев, серебрит почерневшие, высохшие стебли ковыля, полыни. А снега все нет. Уныло, невесело тогда в степи, хоть и светит в чистом небе неяркое зимнее солнце.

   Сумрачно, тоскливо было у меня на душе в эту пору. Все вспоминались страшные подробности кровавой рас­правы с Агеевыми. Тревожила участь Спирина. Повсе­дневная хуторская жизнь как будто текла мимо меня, ничем не задевая, не волнуя. Редкие, путаные слухи, до­летавшие в хуторскую глушь, будоражили своим грозным смыслом, но не давали ясного представления о том, что делается на белом свете.

   Ямщики, возившие почтаря в Добринскую, рассказы­вали об огромных забастовках железнодорожников, поч-тово-телеграфных служащих, парализовавших все желез­нодорожное движение и связь. Говорили, что царь объ­явил свободу, а какие-то таинственные «сицилисты», сту­денты, инородцы и прочие «внутренние враги» мутят народ, готовят погибель России.

   Хуторской приказный толковал старикам-казакам, что «мужики» (так презрительно называли крестьян и ино­городних) зарятся на чужую землю, рабочие норовят поменьше работать да побольше пьянствовать и лодыр­ничать, а всякие «мимородцы» и студенты добиваются власти над народом. Наказывал старикам «поглядывать» за молодыми казаками, за иногородними, докладывать о смутьянах. Станичный поп с за молоды церковного амвона громил «антихристовых слуг, каинов и христопродавцев», призы­вал казачество «постоять за веру православную, за царя-батюшку».

   Приходя из хуторского правления, старики бахвали­лись, что «донцы-молодцы с крамольниками гутарить не будут, дадут им жару нагайкой да пикой».

  Глухая, темная хуторская жизнь давила меня. Но как мог я развеять смутную тревогу, гнетущую душу, где мог услышать живое, правдивое слово? В будни дядя Иван дотемна не отпускал меня из кузни, в воскресенье нужно было дать матери починить ветхую одежонку, по­мочь ей в домашней работе, подлатать нашу старую, бы­стро выстывавшую хату.

   В одно морозное утро, когда я возился у кузнечных мехов, Дядя Иван усмешливо бросил мне от двери: — Во, гляди — твоего дружка-арестанта домой по­везли. Я бросился во двор и увидел проезжавших в таран­тасе Василия Ивановича и Ваню. Ваня вернулся!

  - Дядя Иван, я за водой сбегаю, — схватился я заведра, с опаской глядя на кузнеца. Не отпустит, дьявол!      -Да иди уж, иди, — неожиданно подобрев, буркнул дядя    Иван. — Только     мигом — нечего   там    рассижи­ваться!     

   Гремя ведрами, домчался я до хаты Спириных, гро­мыхнул дверью в сенях и — замер у порога: за столом на лавке под образами, устремив на меня невидящий взор, сидел Василий Иванович. Лицо его с поседевшей большой бородой было залито слезами.

   — Одни, одни мы остались, Ванятка... — услышал я глухой голос старика. Ваня стоял у окна, спиной ко мне. Когда он повер­нулся, на глазах его были слезы.

   Поставив ведра в сенях, я тихо шагнул в хату, а Ваня уже улыбался мне — я и сейчас, спустя полвека, с вол­нением вспоминаю эту милую улыбку сквозь слезы. Мы безмолвно обнялись.    

                                                                              II  

   Хата Спириных, как и большинство казачьих хат ху­тора, — пятистенная, разделенная на две половины. В одной русская печь, стол, деревянные лавки и скамьи, кровать с горой подушек. В этой половине жили зимой и летом, готовили, ели, спали.

   Другая половина называлась горницей и предназна­чалась для приема гостей и иных торжественных слу­чаев. По большим праздникам здесь обедали. Крашеный пол в горнице застлан домодельными полосатыми дорож­ками, на окнах висели ситцевые занавески, на стенах на­клеены цветастые лубочные картинки, изображающие ца­рей, генералов, сражения и всякие божественные сю­жеты: к святым пустынникам ласкаются дикие звери, черти поджаривают грешников на адском огне. Ставни в горнице в летнее время всегда закрыты, и в жаркие дни здесь прохладно.

   За хатой — двор с конюшнями и сараями. В них стояли почтовые кони Василия Ивановича, тарантасы, телеги и экипаж, закладывавшийся тройкой, — для про­езжего начальства. Здесь всегда было людно: ходили ямщики, работники Спирина. Но за двором был большой сад, и в самой глубине его — маленькая хатка. В нее и в прежние времена переселялся на лето Ваня со своими книгами — здесь ему никто не мешал. Сюда пришел я, по условию с Ваней, сразу после работы, чтобы погово­рить с другом наедине.

     Ваня сидел на скамейке, подкладывая солому и ки­зяки в топившуюся большую, сложенную из саманного кирпича, печь, занимавшую половину хатки. Он не слы­шал, как я вошел,— видно, глубоко задумался. Отблески пламени из жерла печи играли на стенах, на потолке, в их неясном свете лицо друга показалось мне непривычно хмурым, повзрослевшим. Но голос звучал весело, когда, зажигая керосиновую лампу, он говорил мне:

   - А ну, покажись-ка, днем я тебя и разглядеть не успел... О, вырос, казак, вырос, скоро меня перерастешь! Неужели тебе только четырнадцать? А грудь-то, плечи — настоящий молотобоец! Видать, оплеухи дяди Ивана тебе на пользу... А глядишь-то как сурьезно, вроде как Сера­фим Саровский на отцовской картинке. Что, брат, не радует жизнишка? Ничего — злей будешь!..

   Я нетерпеливо забрасывал Ваню разнообразными во­просами: за что его посадили в тюрьму, как с ученьем, спрашивал о мире с японцами, о царском манифесте, о сражениях рабочих с казаками в Петербурге и Ростове (о них дошли тогда слухи до хутора). Но он, посмеи­ваясь, потребовал, чтобы я прежде рассказал ему о своей жизни и хуторских делах. Что я мог рассказать? Ко­нечно, прежде всего о случае с урядником, избившим меня. Рассказывая, я снял рубаху и показал Спирину си­неватые полосы на спине — следы урядниковой нагайки. И опять, со странной недоброй усмешкой, Ваня сказал:

  -  Ничего, злей будешь! Я часто слышал потом от друга это присловье — видно, выражало оно тогдашнее его настроение, неот­ступную думу, волновавшую Ваню.

  Рассказав историю с урядником, я упомянул, что ка­зачья сотня направлялась в Успенку. —   В    Успенку? — встревожился   Спирин. — Вот  что, Коля, не можешь ли сходить туда   в   воскресенье, разы­ скать Агеева Михаила Емельяновича. Он неподалеку от церкви живет... нужно с ним повидаться...

  — Да ты что, ничего не знаешь? — удивился я. —   Про что? -  Да про Агеевых!     

   Я подробно передал Спирину все, что рассказывали в Липягах о событиях в Успенке и Краснополье, о поимке и убийстве братьев Агеевых. Меня поразило впечатление, произведенное этим рассказом на Ваню. С мертвенно бледным лицом он ушел в темный угол за печь и долго сидел там, не говоря ни слова, не отвечая на мои тре­вожные вопросы. Смущенный, замолчал и я. Тихо по трескивали в печи угли, за окном хатки однотонно, уныло гудел зимний ветер.

   —  Убили! — услышал   я   через несколько   минут го­ рестный,   хриплый   вздох   Вани.   Скрипнув   зубами,   он встал и зашагал из угла в угол тесной хаты.

   — Убили! — окрепшим     голосом     повторил     он. — А какие хорошие это   были   люди — разумные,   смелые, решительные! Особенно Михаил Емельянович...

   —  А ты знал их, Ванятка?— спросил я удивленно. Ваня не ответил тогда на этот вопрос,   но   я   понял, что какая-то тайна, которую он не хочет открыть мне, связывает его с Агеевыми, Зато подробно он описал по­хороны Масленникова, рассказал о своем аресте, о жан­дармских допросах. Вывернув фитиль догоравшей лампы, показал мне подживающие рубцы от нагайки на своей спине, усмехнулся невесело:

   - Так что ты, Колька, своими синяками не хва­стай — у меня такие же... Ничего, зато будем мы это всю жизнь помнить!..

                                                                                III  

   С тех пор хатка в саду Спириных стала моим постоян­ным прибежищем. Кончив работу в кузне и наскоро за­бежав домой, я шел к Ване и оставался у него до позд­ней ночи. А скоро случилось так, что я совсем пересе­лился в Ванино жилище.

   Добринский станичный атаман запретил старику Спи­рину держать почту, как отцу неблагонадежного сына, Василию Ивановичу ничто не было теперь мило— все прахом пошло: жена умерла, не сбылась мечта вывести сына в люди. А теперь он и всех прав лишился. Кончена жизнь!

   Старик продал пятистенную хату, усадьбу, лошадей, сбрую и упряжь. Сколько ни старался Иван — ничего не мог поделать с отцом: Василий Иванович запил, с каж­дым днем все сильнее приохочивался к «казенке».          Оттого ли, что старик стыдился сына, или оттого, что сын мешал напиваться вволю, Василий Иванович решил перебраться на жительство в станицу Добринскуго. Там была у него еще одна небольшая хата — наследство от родителей покойной жены. Сыну не сказал, что навсегда покидает Липяги — поехал в Добринскую будто на время, да так там и застрял.

   Оставшись один в хатке, Ваня предложил: — Переселяйся ко мне. Я посоветовался с матерью. Лукерья Давыдовна только вздохнула:

 -  Что ж, сынок,  переселяйся.  Все  одно,  хоть  и  со мной живешь, да редкий ты гость у меня. Не в кузнице, так у своего Ванятки. Я не одна живу,  а   Ванятка, как- никак,   образованный   человек,   может,   чему   и   научит тебя...

   Я переселился к другу. Спирин сам предложил мне заняться грамотой, арифметикой, географией, историей. Пятнадцатый год казаку, а он только умеет, что кое-как писать свое имя да читать по складам, как маленький!

  -  Что сам знаешь,   тому   и   меня   учи.   Все   хочу знать! — объявил я, перетаскивая в   хатку   свое   имуще­ ство: сапоги, тулуп, пару рубах. Так и поселились мы вдвоем в хатке. На ночь к дере­вянной койке с мешком, набитым пахучим сеном, при­ставляли две табуретки, скамью и спали рядом, покрыв­шись тулупами.         Перед заслонкой печи стояли медный чайник, чугунок, две глиняные кружки, деревянные мисочки для борща, который варили мы по очереди. По вечерам при свете керосиновой лампы Спирин обучал меня четырем правилам арифметики. Я писал под его диктовку или слушал, как Ваня, заглядывая иногда в привезенные из Урюпинска книжки, рассказывает исто­рию России или про чужеземные дальние страны, или про то, откуда произошло казачество на Руси... 

    Иногда я читал вслух, а Спирин поправлял мои ошибки в чтении.

   Хуторяне редко видели молодого Спирина. Знали, что после отъезда отца он живет бирюком в своей хатке. Ни­куда не ходит, разве только выйдет пройтись по зимнему саду, по белым дорожкам, — ходит подпрыгивающей по­ходкой, как напружиненный, руки в карманах расстегну­того тулупа. Мороз, а ему жарко. Побродит-побродит, и снова домой. Парня женить пора, а он сиднем сидит. Да, впрочем, кто отдаст за такого дочку? Прежде — дру­гое дело! А теперь — ни кола у него, ни двора, хозяй­ство все прахом пошло, да еще отец, говорят, в Добрин-ской последнее пропивает. Нет, таких женихов казакам не требуется!

   Махнули рукой на Ивана Спирина — никому дела нет до него. А ему только того и надо — оставили бы его в покое. Ведь Баня знал, что находится под надзором полиции. Хуторскому приказному предписано «поглядывать» за подозрительным молодым казаком, изгнанным из учи­лища. Вот и решил он, как выразился однажды, «уйти на время вглубь». Но и в этой «глуби» не прерывал он от­ношений с внешним миром: по его поручению дважды сходил я в Успенку и в Краснополье, узнавал — кто уце­лел из знакомых Ване крестьян. Вести были плохие — всех арестованных все еще держат в тюрьме, говорят, будут судить. Уцелевшие встречали незнакомого под­ростка хмуро, недоверчиво, но имя Спирина развязывало языки. Я не говорил, что Ваня живет в Липягах, только передавал, что скоро он и сам явится к зна­комцам.

    Однажды с попутной подводой съездил я в Добрии-скую, сдал на почте письмо Вани в Урюпинск, к прия­телю его Селиверстову. К этому времени я уже многое знал со слов Вани об этом его товарище, тоже побывавшем в урюпинской тюрьме. Знал и о знакомстве Спирина с Агеевыми и о том, как помогал он передавать им оружие «от одного человека».

   Сближение наше в эти дни шло быстро, и было оно совсем иное, чем прежде: Ваня был для меня уже не только дружком, участником детских игр, он стал и учи­телем моим, открывавшим много неведомого, важного, по-новому освещающего жизнь.

   Длинными зимними ночами, отложив грамматику и задачник, мы говорили о ней, о жизни — о хуторской, станичной, городской жизни, о жизни России и всего бе­лого света. Многое знал Спирин по книгам. Многое под­мечал цепким взглядом, обдумывал пытливым умом. И понемногу, приноравливаясь к моему уровню, испод­воль вводил меня в новый увлекательный мир смелой мысли, отважных стремлений, страстной любви и нена­висти — мир революционной борьбы.

   Скоро в обиход наших зимних ночей вошло и печатное слово революции — после приезда в Липяги Алеши Се­ливерстова и возобновления связей Спирина с Урюпинском.                                                                                                                                                 IV  

    В начале декабря в субботний вечер мы со Спириным были у моей матери, немного у нее задержались и воз­вращались домой в сумерках. У спиринского сада фыркал конь, запряженный в розвальни. Это с попутным ямщи­ком нового верхнеантошенского почтаря Мануйлова приехал из Урюпинска Селиверстов.

   Пока гость расплачивался с ямщиком, я успел за­жечь в нашей хатке лампу, поставить в печь чайник. Знакомясь с Селиверстовым, я с любопытством вгля­дывался в смуглое, калмыковатое, как говорят на Дону, лицо высокого тощего реалиста. Ваня суетился, расстав­ляя на столе наше незатейливое угощение. Приезд това­рищ  обрадовал его.

   За чаем Алеша, многозначительно подчеркнув слова, передал привет от Алексея Митрофановича. Видимо, он не решался говорить со Спириным откровенно при незна­комом, рослом парне, по виду — спиринском одногодке. Поняв это, Ваня сказал:

  — Можешь не опасаться. Коля — свой человек. Селиверстов привез новости, о которых мы в Липягах еще не слыхали: о восстаниях матросов и солдат в Крон­штадте, Севастополе, Владивостоке, о Советах рабочих депутатов в Петербурге, Москве и других городах. Всю Россию охватили забастовки рабочих, почтово-телеграф-ных работников, всюду идут столкновения с войсками. В Саратовской, Тамбовской, Черниговской губерниях свирепствуют карательные экспедиции, расстреливающие восставших крестьян. Но революция ширится, царский строй накануне гибели.

    Ваня ходил по тесной хатке — три шага вперед, три назад, словно вертелся на месте.

   - Эх, а у нас-то, у нас в станицах и хуторах, — до­садливо восклицал он, — тишь да гладь, да божья благо­дать... А в полках-то что делается — ужас! Подумай — солдатский штык да казацкая нагайка — главная защита самодержавия. Везде казачьи сотни, полки выступают, как полицейские части. Заодно с черносотенцами, по жандармской указке!

  — Ну, не скажи, не скажи, — возражал Селивер­стов.   — В этом-то, брат, сейчас вся штука — и армейские, и казачьи части начинают колебаться. «Крамола» и в них проникает. Да вот, послушай — я тебе тут кое-что привез от Алексея Митрофановича, почитаем.  

    Алеша достал из ученического ранца пачку лист­ков. - Вот здесь статьи из «Пролетария», «Новой жизни», Алексей Митрофанович дал, а мы тиснули... Э, да ведь ты  не знаешь — мы сейчас такую технику за­вели! — Он с гордостью похлопал по листкам, мелко исписанным лиловыми чернилами. — Гектограф! Массу я сам сделал — Алексей Митрофаиович научил. Вот, почи­тай-ка это...

    В статье из газеты «Пролетарий» говорилось о волне­ниях в шести донских казачьих полках. А со слов Огнева Селиверстов рассказал и другое. В Ташкенте объявили забастовку солдаты резервного батальона. В Харькове солдаты вышли на демонстрацию вместе с рабочими. В Бобруйской крепости, в екатеринодарском и пятигор­ском гарнизонах — солдатские восстания. Солдатские волнения происходят и в Москве и в Царицыне. А самое для нас важное — в казачьих полках тоже не все со­гласны выполнять роль царских палачей, убийц и по­громщиков.

   — В Урюпинском конном полку на Кубани, — рас­сказывал Селиверстов, — казаки выгнали офицеров, вы­брали командиров из своей среды, обратились с воззва­нием к станичникам и ко всему народу. Они наотрез от­казались выполнять полицейские обязанности, потребо­вали освобождения политических заключенных. А в Чите казаки участвуют в демонстрациях вместе с рабочими, вместе с солдатами создали Совет казачьих и солдат­ских депутатов. Да что в Чите! — воскликнул Алеша. -В самой Москве в первом Донском казачьем полку две сотни устроили митинг, потребовали отправки на родину, не хотят воевать с народом! Конечно, все это — отдель­ные вспышки, офицерью удается погасить их, но ведь месяц — два назад этого не было. Значит, и в казачьих полках есть революционные элементы. Алексей Митрофа­нович придает этим фактам очень большое значение! Надо раздувать этот огонек, тлеющий в казачьей массе — ив полках, и в станицах, расшатывать «опору трона»!

    Селиверстов передал присланный Огневым список донских казачьих полков, которые по приказу наказного атамана должны были «выступить на защиту России от бунтовщиков».

   — Надо знать точно, каким полкам приказано выпол­ нять   палаческую   работу.   Пригодится   в   разговорах   с семьями казаков. Пусть знают, на что послали их сыно­ вей, мужей, братьев. Сейчас в станицах и хуторах слу­ шают только брехню атаманов, богатеев да их   подпе­ вал — пусть же услышат и правду, подумают сами. Вон на Тереке в некоторых станицах казаки на сходах потре­ бовали передачи народу помещичьих, удельных и даже монастырских земель!

   - Ну, там бедноты среди казаков куда больше, чем у нас, — возразил Ваня. — Чуть не большинство малозе­ мельных, а то и вовсе безземельных. И на Кубани тоже. Там пай в две — три десятины не редкость, много каза­ ков батраками работает

   -Бедноты и у нас немало, заспорил Алеша.-Есть с кем поговорить о земле. А иногородние!

    Почти  до света не спали Спирин и Селиверстов. А я прилежно слушал их разговор, не все, правда, по­нимая, но хорошо улавливая главное. Какие они были разные — Ваня и Алеша — и в то же время какие похо­жие! Серьезный, безулыбчатый Селиверстов, с медли­тельной, затрудненной речью, и подвижной, горячий, любящий шутку Спирин — они были полны общей мыслью, единой страстью, и это придавало их лицам оди­наковое выражение умной и мужественной силы.

   Я заметил, с каким уважением произносили друзья имя Алексея Митрофановича, как обсуждали его мысли и слова, переданные Селиверстовым. Видно было — их объединяет сыновнее чувство к Огневу. Увижу ли я когда-нибудь этого человека?

   Селиверстов прогостил воскресный день, переночевал и наутро чуть свет уехал.

  — Ну, спасибо, друг,   что   приехал, — говорил   Ваня на прощанье. — А то я совсем было закис. Теперь начну помаленьку из берлоги вылезать. В Успенку схожу, да и здесь можно кое с кем осторожненько погутарить. Так и Алексею   Митрофановичу   скажи — пусть   не   забывает.. А на рождество хоть на денек приезжай...

   У нас остались привезенные Алешей листки и две тон­кие книжки. «Специально для таких ребят, как Коля», — сказал Селиверстов. Это были первые революционные книги, которые я прочел, — «Царь голод» и «Пауки и мухи».

  А среди листков было воззвание «К русскому народу» в связи с царским манифестом 17 октября. «Царь пуль и нагаек, царь тюрем и виселиц, царь шпионов и пала­чей подписал манифест о конституции, о правах на­рода, — говорилось в этом воззвании социал-демократи­ческой партии. — ...Верить ли царю? Нет! Исконный враг народа, побежденный его силою, не мог стать его другом. Лжи и лицемерия, уверток и ловушек полны обещания царя...» Воззвание призывало рабочих вооружаться, чтобы силой отстаивать свободу, продолжать борьбу с самодержавием.

   Были тут и две небольшие статьи из газеты «Новая жизнь». Первая — «Войско и революция» — выдвигала задачу всеобщего вооружения народа, звала бороться с превращением солдат в прислужников черной сотни и пособников полиции. Статья словно отвечала на вопросы, волновавшие Спирина, подтверждала вести о пробужде­нии политического сознания среди солдат и казаков.

  Вторая — «Пролетариат и крестьянство» — рассказы­вала об отношении партии к крестьянству, учила всеми силами поддерживать крестьянскую борьбу за землю и свободу. Обе статьи были подписаны: «Н. Ленин». Так, впер­вые, полвека назад, узнал я это имя.

   В земляном полу за печью мы с Ваней устроили тай­ничок для нашей литературы, прикрыв его большим спи-ринским сундуком.