ГЛАВА СЕДЬМАЯ

                                                             БУДНИ ПОДПОЛЬЯ

                                                                         I  

    Гибель Спирина еще теснее сблизила меня с Огневым, Селиверстовым и Селивановым. У меня было такое чув­ство, будто Ваня, умирая, передал меня, своего ученика, своим друзьям и товарищам, завещал мне идти вместе с ними. И они относились ко мне по-братски, словно дали погибшему товарищу обещание заменить его в одном из дел, которые он делал, в деле моего революционного воспитания.

    Селиванов постоянно руководил моим чтением, давал мне книги и брошюры, беседовал о прочитанном. Моя общеобразовательная подготовка была невелика, и это мешало мне сразу разобраться в сложных вопросах. _ Александр внимательно и терпеливо помогал мне. Он обладал замечательным даром слова — речь его .всегда была не только содержательна, но и поразительно ясна,  красива. В самую простую беседу он вкладывал много чувства, умел не только убедить слушателей в правиль­ности своих мыслей, но и заразить их своим-волнением, вдохновить, увлечь за собой. Это был прирожденный про­пагандист и агитатор.

   Алексей Митрофановяч Огнев очень ценил талант Се­ливанова и поручал ему вести беседы и занятия в круж­ках, существовавших в эти годы в Урюпипске на заводе Маркова и консервном заводе.

   Это были небольшие группы   рабочих, собиравшиеся, более или менее регулярно — летом где-нибудь за горо­дом, чаще всего за Черничкиным садом, зимой — в жилье кого-нибудь из участников кружка, под видом вечеринки с выпивкой.

    Здесь беседовали о жизни рабочих в России и за гра­ницей, обсуждали    политические    события,   связанные c деятельностью  Государственной думы, свирепой полити-! кой Столыпина, установившего в стране режим кровавого , террора, виселиц и каторги.

    Шли трудные, тяжелые годы реакции, когда многим казалось, что силы революции не скоро оправятся от по- , ражеийя. Но Огнев не давал нам впадать в уныние. Он  считал, что сейчас самое важное — ни в коем случае не ' свертывать работу нашей группы, сохранить паше влия- ние в небольших рабочих кружках в Урюпинске, не пре-кращать связи с Успенкой, Краснопольем и Солонкой.  В этих селах, несмотря на преследования, сохранились  крестьяне, настроенные по-боевому.

     Алексей Митрофапович изредка уезжал на день — два  в Воронеж — там у него были связи, о которых он никому ничего не рассказывал, оттуда он привозил брошюры, подпольные большевистские газеты. От Огнева мы узнали печально знаменитые слова Плеханова: «Не надо было браться за оружие», Огнев с возмущением рассказывал о «ликвидаторах», стремящихся прекратить подпольную деятельность партии.

    Мы продолжали собираться на пасеке Селиванова. Здесь читали нелегальные газеты и брошюры, обсуждали политические новости и события. Здесь любили помечтать вслух о будущем — о том времени, когда рабочий класс добьется победы в новой революции, поведет за собой революционный народ. На пасеку мы сносили приобре­таемый понемногу в аптеке глицерин и другие материалы изготовления гектографа. Когда их набралось доста­точно, Селиверстов и Селиванов, уже имевшие опыт в этом деле, изготовили под руководством Алексея Митро-фановича нашу «типографию».

   -  Это для нас — первое дело! — радовался Огнев. - Появятся листовки, народ сразу увидит —не заглохла борьба... А нам этого и надо. Коли подумал так человек- его на старое потянет: пятый год у всех в памяти остался. Веру в себя, в свои силы надо возродить у лю­дей, помаленьку, по одному, по двое втягивать снова в борьбу, копить силы.        

    Весной 1911 года, к дню Первого мая, выпустили листовку, расклеили на улицах, роздали надежным рабо­чим. Пачку листовок передал я Федору Митькову, рабо­тавшему вальцовщиком на водяной мельнице в станице Котовской. Писал листовку Алеша Селиверстов, обсуж­дали ее па собрании группы в хуторе Горском-Яменском на пасеке Селиванова.

   В день Первого мая за Черничкиным садом собрались на маевку десятка два рабочих. Сходились по одному, рассаживались на молодой травке у подножья «Маяка» — древнего казачьего сторожевого кургана.

   -  С    этого    «маяка», — улыбаясь,     сказал   Селива­ нов, — наши предки наблюдали за продвижением неприя­ теля— турок и татар. Давайте и мы последуем их при­меру — выставим  наблюдательные  посты, ведь груднев- ские янычары опаснее турецких...

   Когда наблюдатели заняли свои места, Огнев открыл собрание, напомнив о гибели Спирина.

   -  Иван Васильевич Спирин не вынес пыток, кончи­ лась его жизнь в хоперской тюрьме... Почтим же сегодня память о нем, нашем непоколебимом товарище, погибшем геройской смертью от рук проклятых палачей!

     Обнажив головы, мы стояли в торжественном молча­нии. Некоторые участники маевки не знали Спирина лично. Но все знали об его роли в прошлогодних собы­тиях в Ольшанском лагере и мучительной смерти в тюрьме. В памяти множества людей в Урюпинске и во всем Хоперском округе это имя было связано с револю­ционной вспышкой в казачьем полку, оно пробуждало ненависть к убийцам Спирина, звало к отомщениго, к борьбе. Ваня погиб не напрасно!

   Страстно и вдохновенно говорил о пролетарском празднике Первого мая Селиванов. Но ему не пришлось закончить свое выступление. Протяжный свист донесся с «Маяка» — наш пост заметил приближение наряда полиции.

  — Расходиться по   одному! — скомандовал   Огнев, и мы быстро рассеялись, хоронясь в кустарнике и среди де­ревьев.

    Задержать полиции никого не удалось, но на следую­щий день на заводе от всех, не вышедших на работу Пер­вого мая, потребовали объяснений. У большинства дело обошлось благополучно — ссылались на всякие правдо­подобные обстоятельства. Огневу и мне помог знакомый мастер, заступившийся за нас. Все же некоторых рабочих вызывали в полицию, грозили, допрашивали, однако ни­чего не добились.

                                                                              II  

   В один из августовских дней 1911 года мы с Огневым шли из Липягов в село Успенку. Жара стояла в тот год такая, что малые речки пере­сохли до дна. Хлеб был давно убран, темнело сожженное солнцем жнивье. Но радости, что бывает у людей на душе после уборки хлеба, казаки не испытывали.

     Какая там радость, когда и убирать почти нечего: все погорело, Сидеть в этом году казакам без хлеба! От Липягов до Успенки километров семь — восемь, но в зной не пойдешь быстрым шагом. Нам казалось, что пути нет конца.

    Но вот и село с церковью на площади. Народу — тьма-тьмущая.

    Огнев удивился: «Что такое? Надо узнать!»

    Кивнул старику, которого догнали на пыльной дороге:

   -  Дед, что это народу столько у церкви?

    -  А вы что ж,   не  знаете?   Или   не   православные? Праздник сегодня. Успение пресвятой   богородицы. Пре­стол нашей церкви!  

   Огнев зашептал:

   — Служба в церкви еще не началась.  Нам  с тобой надо наш молебен отслужить, пока   поп свой не начал. Сумеешь единым духом на колокольню   взобраться,   да так, чтобы никто тебя не приметил?

    -  Сумею.

    -  Смотри, будь осторожен! — Огнев сунул в мой пачку маленьких, отпечатанных на папиросной бу­маге, листовок. — Как на самый верх заберешься, швыряй в толпу! Да помни, чтоб тебя видно не было. Пока суета, ты мигом вниз скатывайся, а то схватят. А я у дверей колокольни буду стоять, постараюсь внимание от тебя отвлечь. Ну, счастливо...

    По крутой шаткой лесенке колокольни я словно на крыльях взлетел: только бы до звонаря успеть. Наверно, в первый момент людям на площади пока­залось, будто белая стайка голубей поднялась с коло­кольни и, кувыркаясь в воздухе, кружится вокруг церкви. Но голубей становилось все больше и все ниже они опу­скались к земле.

    Вот кто-то, нетерпеливо подняв руку, перехватил мед­ленно опускающийся листок. Вот уже стали листки па­дать на плечи, на руки, по почти ни один не успевал до­лететь до земли. Их перехватывали на лету.                     Неожиданность была так велика, появление белых листочков так всех заинтересовало, что никто не заметил, как я выскочил из дверей, ведущих на лестницу коло­кольни, и нырнул в толпу. Через минуту вместе с Огне­вым мы медленно и незаметно выбирались из толпы, при­слушиваясь к возгласам людей.

    Люди читали:

    «Братья крестьяне! Этот год — год страшного неуро­жая. Голод ждет вас и ваши семьи — ваших жен и детей! Не падайте духом! Оглянитесь вокруг себя. Амбары по­мещиков полны. У помещиков громадные запасы зерна, на многие годы хватит всему крестьянству! Спасайте своих детей от голода: забирайте хлеб у помещиков!»

    С минуты на минуту можно было ждать, что власти спохватятся, начнут искать виновников, допытываться, откуда листовки. Мы задами вышли к околице села. Там, почти у са­мого края, стояла маленькая избушка молодого пастуха Макара, который обычно нанимался стеречь в Липягах овец. Огнев знал его хорошо, доверял Макару — не раз беседовал с ним. Знал Макара и я.

    Макар встретил нас во дворе. Два старших брата его ушли в церковь. Это было нам на руку. У Макара в избе Мы посидели часок — другой, пока волнение на площади стихло и в церкви началась служба.  

    Макару Огнев на всякий случай сказал, что никто не должен знать о его гостях: никого, мол, Макар не видел, никто в избу к нему не приходил, ни с кем он не разгова­ривал.

   Уже после того как мы ушли, а братья, вернувшись из церкви, показали листовку и рассказали, что произошло на площади, Макар понял, зачем нам надо было пере­ждать часок в его избе.

    Мы вернулись в Липяги и, переночевав там, отправи­лись в Урюпинск. Очередная наша «вылазка» прошла удачно и кончилась благополучно. Уже не впервые участ­вовал я в разбрасывании и расклейке листовок; не впер­вые где-нибудь в Добринской или в Липягах, тайком со­брав несколько человек, объяснял им, отчего так в мире устроено, что меньшинство непрерывно умножает свое богатство, а большинство голодает; не впервые исполнял различные поручения Огнева.

    Но все же не раз и не два приходилось мне слышать, особенно от Селиванова, что недостаточно большевику быть только смелым, только преданным делу революции. Надо многое знать, многому учиться, чтобы лучше слу­жить народу. Поэтому в часы, оставшиеся от работы, я старался читать, учиться, поэтому же аккуратно посещал все наши собрания на пасеке.

    Тут же, на пасеке, я познакомился с простейшими приемами подпольной «техники»: научился делать массу для гектографа, сводить лимонной кислотой написанное чернилами, смывать особым составом тексты на паспор­тах, которые Огнев добывал для воронежских подполь­щиков.

     Но как ни хорошо была укрыта пасека, как ни таи­лась на ней небольшая группа хоперских большевиков, о пасеке в конце концов проведала полиция — и нагря­нула. На пасеке она застала только Селиванова. Гекто­граф, литература — все было надежно запрятано в тай­нике, — большой яме, вырытой в овражке неподалеку от пасеки. «Фараоны» ничего не нашли.

    Полицейские пытались даже шарить в ульях — не там ли спрятано оружие или литература? Пчелы не простили полицейским вторжения в медовое царство. Обыскав па­секу и, по счастью, ничего не найдя там, полицейские, искусанные пчелами, убрались восвояси.

    В те же дни были произведены в Липягах обыски у моей матери и па моей бывшей квартире в Добринской. Тоже ничего не нашли. Огнев приучил нас к аккуратно­сти в хранении литературы.

    Но ясно стало, что пасеку надо ликвидировать. Поли­ция почуяла, что это — «подозрительное» место, и, стало быть, в любой момент может снова нагрянуть. Так и распрощались с пасекой, хорошо послужившей нам ряд лет. Но собрания наши продолжались—встречались на квартире Селиванова, в домишках рабочих на окраинах Урюпинска, в лугах за Хопром. Не прекращались и наши «вылазки» в станицы, хутора, деревни, где мы распро­страняли листовки, беседовали с казаками и кресть­янами.

   Когда долетели до нас отзвуки ленского расстрела, дошли сведения о митингах и демонстрациях протеста, прокатившихся по России, Огнев особенно оживился. Он настаивал на активизации нашей деятельности — мы рас­пространили листовку о ленских событиях, беседовали в рабочих кружках о новом кровавом преступлении капи­талистов и царя. По поручению Огнева я ездил в Добрин-скую и в хате Александра Ефремова беседовал с каза­ками, часто сходившимися к нему. Ясно чувствовалось, что молодые казаки-бедняки и батраки настроены по-иному, чем два — три года назад. Часто вспоминали со­бытия 1905 года. Такие люди, как Ефремов, Федор Мить-ков, Федор Платонов, Арсентий Килеков и другие, с жад­ностью слушали мои слова о том, что не удалось царю и жандармам подавить революционный дух в народе — снова поднимаются на борьбу трудовые люди, идут под пули, чтобы добиться свободы. В разговорах моих дру­зей — добринских молодых казаков — я ' чувствовал го­товность к борьбе, понимание, что казаки должны бо­роться вместе с трудовым народом.

    «Эх, послушал бы нас Ваня Спирин! — думал я.— Ведь больше всего мечтал он о том времени, когда казаки начнут понимать, где правда».

   А мои урюпинские товарищи — Огнев, Селиванов, Се­ливерстов — радовались и настроениям моих' друзей в Добринской, и тому, что я все с большей уверенностью разговариваю с людьми, неся им слово правды — мысли и призывы нашей партии.