Категории каталога

Природа и люди [28]
Заметки о нашем крае, людях, природе и путешествиях
Город [9]
Городские события и взгляд на Урюпинск приезжих
Станицы и хутора Урюпинского района [32]
История окрестностей города Урюпинска
Хронология развития города Урюпинска [28]
Дневник событий и житейских дел
Рассказы и книга В.Ф. Копылова о революции и казаках [50]
Книги о казаках
Книга Малахова "Хопёр в огне" [30]
Книги о казаках
Книга Евдокимова "Без вины виноватые" [5]
Книги о казаках
Известные люди Урюпинска [1]
Известные люди Урюпинска

Наш опрос

Урюпинск - это:
Всего ответов: 484

Форма входа

Поиск

Полезное

Главная » Статьи » Книга Малахова "Хопёр в огне"

Глава пятая. НОВЫЕ ВСТРЕЧИ

                                                            ГЛАВА  ПЯТАЯ  

                                                           НОВЫЕ ВСТРЕЧИ  

                                                                       I  

     Шел 1907 год. Повсюду в России все наглее высту­пали силы реакции, самодержавие праздновало победу. Каждый день приносил нам вести о казнях, каторжных приговорах, свирепых полицейских преследованиях. Цар­ская цензура беспощадно давила всякую живую мысль, свободное слово. В Донской области атаманская власть задалась, видимо, целью изгнать из памяти людей всякое воспоминание о бурных революционных годах.

   Но память о великих и грозных событиях продолжала жить в сознании многих, зовя к отмщению за пролитую кровь, рождая надежды.

  И мы со Спириным в нашей хатке длинными зим­ними вечерами вспоминали все, что довелось узнать о московском вооруженном восстании, о героической борьбе рабочих дружин Красной Пресни, о долго не ути­хавшей революционной грозе.

   Нелегальная литература теперь очень редко доходила к нам, но мы жили под впечатлением спокойной уверен­ности Огнева, сказавшего в один из своих приездов в Ли-пяги:

  - Ничего, ребята, мы еще повоюем! Настоящий ре­волюционер от поражения не унывает. Надо хорошенько понять — почему тебя побили, и... снова бросаться в драку! А мы ведь настоящие! Большевики!

   

    Я еще не понимал всего значения этого слова, но знал, что Огнев — большевик, а Огневу верил во всем. Меня волновала мысль о страшной и позорной роли, сыгранной казачьими полками при подавлении револю­ции. Ведь в прошлом году, взобравшись на высокую груду лежавших среди хутора бревен, приказный Кадушкин в парадной форме прочитал хуторскому сходу царский указ с благодарностью за то, что «в тяжелые дни смуты дон­ские казаки, свято исполняя завет своих предков — верою и правдою служить царю и России, — явили пример всем верным сынам отечества». Царь выражал уверенность, что казаки «всегда сохранят за собой высокое звание преданных слуг и охранителей престола», и обещал за это всякие милости.    -  Выходит,    и    нас   с   тобой    царь   благодарил, — улыбаясь, сказал Спирин, когда  я   однажды   вспомнил прошлогодний указ. —• Мы тоже донские казаки.

  —  Но   ведь  то правда,   Ванятка, — ответил я. — Как народ усмирять, сейчас наших донцов шлют.   Выходит, что мы, казаки, вроде самая главная   подмога   царям. В   указе-то   написано — триста    лет   верой   и    правдой служим?

   -  Да, брат, это правда,   горькая   правда — оболва­ нили казаков, превратили их в холопов царских, заста­ вили палачествовать над народом. Но ты не думай, чтовсегда так было. Нам теперь надо почаще рассказывать казакам о прошлом, о тех временах, когда слово «казак» было гордое, свободное слово.  Вольный казак!  Это те­ перь только в старых песнях  наших   поется,   а   раньше было так и на деле — вольными были казаки. Помнишь:

                                            Степью широкой, степью необъятной, 

                                             Там — на  воле,   на  Тихом  Дону,— 

  тихонько пропел он зачин старинной казачьей песни.  

  —  А есть еще, — сразу вспомнил я, будучи большим любителем казачьих песен. — Есть еще такая:                

                                           Собирались казаки-други, люди вольные. 

                                           Собирались они, братцы, во единый круг,

                                           Они думали думушку все единую...

   - Да, брат, были люди вольные и думушку думали единую...  Когда-нибудь придет время,  сможем  мы под­ нять завесу веков и показать казакам — вот какими вы были в славном прошлом, вот чем гордитесь...

    - Как же так получилось...

     - Что отняли у казаков  волю? — перебил  Ваня. — А вот послушай. Это история поучительная.  Кто такие казаки? Как появились они на берегах Тихого Дона, на его притоках Хопре, Бузулуке,   Медведице   и   Донце,   в этих донских степях? И не триста, а много больше лет тому  назад начало заселяться Дикое поле — так тогда называли наши места — беглыми людьми. Сюда бежали от боярского гнета, от   царского   произвола,   от  тяжкой подневольной жизни в Московском государстве простые трудовые русские люди — беднота, голь   перекатная.Бе­жали разоренные поборами и помещичьим грабежом, бе­жали и те, кто не хотел служить «цареву службу» в войске или на тяжелых работах, и колодники из тюрем, и послушники из монастырей.

На Дону, на Украине скры­вались от преследований княжеские, боярские да цар­ские враги, участники всевозможных бунтов и восста­ний крепостные крестьяне, убившие мучителя-помещика, солдаты, придушившие зверя-офицера. Нелегка была здесь жизнь, зато — свободная! Отважные, удалые были люди! Это ведь от них дотла до нас поговорка: «Либо в стремя ногой, либо в пень головой!» И за волю свою умели драться — лучше смерть на воле, чем жизнь в ярме. А драться приходилось много — и с кочевниками, жившими в степях, а больше всего — с татарскими пол­чищами. Да и жили войной, набегами, добычей — как в песне поется:

                                                        Скучно станет — на  Волгу пойдем,  

                                                        Бедно станет — и  деньги найдем,  

                                                        Волга-матушка   всех  приютит,  

                                                        Всех приласкает и всех одарит...  

    Ходили и на Волгу, и за Волгу, и в Крым, в Персию, в Турцию, уходили на Урал и в Сибирь.

    Так и сложилось веками закаленное, храброе казачье войско. Жило вольно и великое дело делало — обороняло окраины Руси от татар, от турок. Но уже тянулись к нему загребущие руки. Еще при Иване Грозном стали слать казакам царские приказы, а за ними — селитру для пороха, свинец — ценный боевой припас. Царь Фе­дор обещал казакам и жалованье. Приказано было со­ставить списки — где какой атаман казачий сидит и сколько при нем казаков. А за то каждому атаману было положено жалованье от царя.

   Вот тут-то, брат, и начало конца казачьей вольницы па Дону. Конечно, и казаки постепенно поняли, что са­мим от себя им уже воевать нельзя. Московское госу­дарство растет, крепнет —воевать по своей прихоти, не считаясь с Москвой, казакам уже не приходится. А народ на Дон все прибывал. Попрежнему бежали от произвола, от нищеты и труда тяжкого на Дон, где все еще было привольно.

    А на Дону в ту пору атаманы уже жили на жалованье. Уже к атаману простой казак не подступись, не то, что в прошлые времена, когда все были равны. А вокруг атамана — казацкая верхушка — кто побогаче, подомовитей, кто жалованье от Москвы получает деньгами, сукнами, хлебом... А бедноты все больше — ни кола ни двора — «голутвенные», как их на­зывали, или попросту «голытьба»...

    Так и пошло среди казаков деление на бедных и бо­гатых. Царям это, конечно, на руку. Атаманам шлют до­рогие подарки, деньги. Атаманы от себя жалуют прибли­женных к ним казаков. Казачья верхушка получает даже дворянские звания.

    Вот как, брат, постепенно и получилось, что на том самом Тихом Дону, в том самом Диком поле, где прежде народ спасался от крепостного ярма да от царской не­воли, появились чиновники — слуги крепостников и царей.

   Голытьба на Дону долго не смирялась.

   Не раз наши донские казаки становились во главе народных восстаний, вели за собой самую угнетенную и замученную часть народа — крестьянство. Ведь и Степан Разин, войсковой старшина, и сотник Кондратий Була-вин — наши донские казаки.

    Но дворянская монархия все крепче прибирала каза­ков к рукам. Ей нужна была сила казачьего войска, нужны были плодородные земли, нужно было прекратить утечку непокорных холопов, бегущих на Дон. При Петре I, при Екатерине донским казакам запрещено было принимать беглых людей, занимать пустопорожние земли, добывать соль. Казна отняла у казаков лесные угодья, стала подбираться к казачьей земле.

   - Да как же казаки-то покорялись? — вырвалось у меня.

   - Это, брат,   хитрая   механика:   казачья   верхушка уже во всем помогала царской власти. Атаманы обманы­ вали рядовую казачью массу, подавляли ее сопротивле­ ние. Царь Петр отменил выборность атаманов Донского войска — с тех пор они   назначались   царем.   А   после того как было подавлено   восстание   Булавина,   совсем прижали казаков — ввели для   них   обязательную воин­ скую повинность. Конечно, опять  восставала голытьба, отказывались казаки присягать царю, да ничего не вы­шло. И не только у нас, но и на Кубани, в Запорожской Сечи, на Урале. Везде одно и то же было — расстрелы, кандалы, ссылки.  

    — А потом?

    — Ну,    что  ж потом?   Вот  Алексей   Митрофанович справочку мне сделал — почитай-ка.

   В «справочке» было сказано о том, что в 1842 году донские казачьи офицеры и генералы, произведенные в эти чины царским правительством, получили, в зависи­мости от чина, от четырехсот до полутора тысяч десятин земли. А в 1870 году за ними закреплено было на Дону в потомственное владение больше миллиона десятин.    — Понимаешь, какую опору получило царское пра­вительство в этой облагодетельствованной казачьей знати? Вот это и есть царская милость и «привилегии» казачества, о которых трезвонят царские манифесты! А рядовые казаки? Конечно, поначалу и им бросили по­дачку — земельные наделы в Донской области побольше, чем у крестьян в Воронежской или Рязанской губернии. Но ты ведь хорошо знаешь, что из этого получилось. Где ваш надел? Почему полным-полно в станицах казаков-бедняков, безземельных, батраков? Уплыла земелька-то, все туда же уплыла, к господам офицерам да к нашим станичным кулакам. Вот тебе привилегии и милости, о которых чуть не с колыбели долбят казакам. Правильно в пословице сказано: «Слава казачья, а жизнь собачья!» Об этом нам нужно твердить казакам: обманули их, огра­били, превратили в царских опричников — да еще и уго­варивают: «Гордись! Блюди честь казачью, служи верой и правдой своим поработителям!..»

    Спирин давно уже пружинисто шагал по хатке, воз­бужденно ероша волосы.

   -  Помни, Коля, — сказал он, остановившись передо мной. — Будет время, когда казаки — да не одиночки, а все казачество — пойдут вместе с народом против царя. Будет такое время! Только биться за это надо, не жалея сил...    Постой-ка, — внезапно      произнес     он. — Никак стучат?  

    Действительно, в дверь нашей хатки кто-то негромко стучал. Спирин быстро скомкал и бросил на тлеющие угли печи «справку» Алексея Митрофановича.

    - Ложись, укройся тулупом, будто   спишь, — шепо­ том скомандовал он и вышел в крошечный чулан нашей хатки.

    - Кто? — услышал я спокойный,   негромкий   вопрос Вани.

     Ответа из-за двери я не расслышал. Спирин отодви­нул задвижку и впустил ночного гостя.

                                                                       11  

    В комнату шагнул человек в ямщицкой одежде — лет тридцати, может быть, больше. Всклокоченная борода мешала определить точнее его возраст. Он снял шапку, безмолвно постоял несколько мгновений и вдруг, шагнув обратно в сени, резко распахнул дверь. За нею никого не было. Незнакомец запер дверь и кивнул Ване:

    -  Спирин вы?

     — Я Спирин, но вы-то кто? И за каким делом в та­ кой поздний час? Да вы садитесь, садитесь, — пододви­ гая табурет, проговорил Спирин.

    Ваня хотел прибавить огня в лампе, но гость жестом остановил его:

    - Не надо. Друг друга  нам  и так  видно. А яркий свет ни к чему — привлечет еще чье-нибудь внимание.         -  Да вы кто? — повторил свой вопрос Спирин.  

    —Борис    Харитонов, — отрекомендовался     гость. — Ямщик почтаря Мануйлова.

    — Так, — нахмурился Спирин. — Не понимаю, какое у вас может быть дело ко мне... И в такое время...    Гость показался ему подозрительным.

    -  Я здесь недавно, в Липягах, — тянул Харитонов.— Мне один человек по кое-каким причинам рекомендовал уехать сюда.

    Спирин насторожился:

   — Какой человек?

    —  Да есть такой... Может,  слышали — Портянников Иван Федорович...

    Портянников? Эта фамилия была хорошо знакома Спирину: ее не раз называл Огнев, отзываясь о Портян-никове, как о подпольщике, работавшем в то время в Новохоперске.

    - Не понимаю, — сказал Спирин. — Какое это имеет отношение ко мне? При чем тут какой-то Портянников?      «Свой или шпик?» — гадал он, стараясь рассмотреть гостя получше.

    Гость, видимо, понял состояние Спирина.

    — Иван    Васильевич, — сказал    он. — Мы  с  вами встречаемся первый раз, но я о вас не раз слышал и по­ тому могу быть с вами более откровенным, чем вы со мной. Что касается Портянникова,   то   Липяги он   реко­ мендовал мне как тихое место, где я могу пожить некоторое время, не привлекая ничьего внимания. Понятно, надеюсь? Кстати, я знаю немного и товарища Огнева. Но я пришел не для того, чтобы сообщать вам все это. Я должен предупредить вас. Два дня назад мне при­шлось отвозить в Успенку двух каких-то незнакомых лю­дей — не местных, одетых в штатское. .

     — Я все-таки не   понимаю, — пожал   плечами   Спи­рин, — какое это имеет отношение ко мне?

    — Прямое. Эти люди приехали из Урюпинска в Ли­пяги и заказали лошадей в Успенку. Они разделись, во­шли в горницу отдохнуть, и один из них что-то шепнул Мануйлову на ухо. Что именно,   я   не   знаю,   но  только Мануйлов   сейчас же  послал  своего   затя   за хуторским приказным Акимом Кондратьевичем.   И  только   приказ­ный пришел, сесть еще не успел (я все это видел и слы­шал, потому что   рядом   в   сенях   вертелся), — один   из проезжих задает ему вопрос: «Скажите-ка   нам, как тут поживает Спирин Иван Васильевич? Чем он тут у вас за­нимается?» Про вас, значит, Иван Васильевич, расспра­шивают. Тут приказный, на мою беду, оглянулся, увидал, что я в сенях стою, накричал на меня   и   дверь  захлоп­нул. О чем они дальше беседовали, я не знаю. Но мо­жете сами сделать вывод: за вами присматривают.

     Спирин пожал ему руку.

   -  Спасибо. Все ясно, товарищ. Странно, что я ни­ чего не знал о вас раньше. Откуда вы?

   Харитонов неопределенно махнул рукой:

    -  Я из далеких мест. А в ваши места, — он усмех­нулся, — бурей меня занесло. Да, видно, не придется мне здесь   осесть. — Он   встал. — Сомневаюсь,   чтоб    нам   с вами     пришлось    в    ближайшее    время     встретиться. Я уезжаю...

     Когда ночной гость ушел, я спросил Ванятку:

    - Как он показался тебе? Что ты думаешь об этом человеке?  

    -  Думаю, что человек он серьезный, — медленно от­ ветил Ваня, укладываясь спать. — Видно, мог бы много порассказать о себе. Однако, Коля, приходится нам с то­ бой быть начеку. Как видно,   опять   начинают   следить, дьяволы. Заподозрили что-то...

     А утром в кузнице я услышал, что от почтаря Мануй­лова ночью сбежал ямщик Харитонов.

                                                                                 III  

    Когда через несколько дней приехал из Урюпинска Селиверстов, Спирин рассказал ему о ночном визите Ха­ритонова и просил передать Огневу, что тому лучше не­которое время не приезжать в Липяги. Видимо, началь­ство опять чем-то встревожено. За Огневым следят -это известно давно, и его приезд к Спирину в Липяги вызовет новые подозрения.

     Селиверстов с гордостью объявил Спирину, что в реальном училище снова начал выходить нелегальный школьный журнал.

    — А редактируем его мы... Я и Селиванов, Саня. Да! — спохватился Селиверстов. — Ведь ни ты, ни Ни­колай еще ничего о нем не знаете!

    И Алеша принялся рассказывать нам о новом своем товарище Александре Селиванове, человеке, которому впоследствии суждено было сыграть выдающуюся роль в революционном движении на Хопре.

     Селиванову было четырнадцать лет. Но, по словам Селиверстова, в развитии и серьезном понимании рево­люционных событий этот мальчик не уступал многим, кто был старше его, в том числе самому Селиверстову.

     В Урюпинске Александр Селиванов появился в 1907 году. Родом он был из Симбирска. Его отец Григо­рий Селиванов, донской казак по происхождению, педа­гог по профессии, работал в Симбирске смотрителем «воспитательно-исправительной колонии для малолетних преступников»:

    В Симбирске семья Селивановых жила недолго и вскоре переехала в деревню Сторожище под Смоленском, куда Григорий Селиванов был переведен заведующим новой колонией для малолетних преступников.

    Педагогическая деятельность Григория Селиванова обратила на себя внимание. По тем временам это был педагог-новатор, одним из первых в России проводивший в жизнь идеи трудового воспитания в школе. Он превра­тил колонию в образцовую сельскохозяйственную школу. В ней, вместе с остальными воспитанниками, занимались и дети Селиванова — дочь Анна и Саня, начавший учиться с семи лет.

    Однажды в колонию приехал ее попечитель, помещик и губернский предводитель дворянства Азанчевский. Сына его за лень, распу­щенность, безобразное по­ведение выгнали уже из нескольких школ, даже из кадетского корпуса.

Наслышавшись о пе­дагогических талантах Григория Селиванова, по­мещик обратился к нему с просьбой заняться сы­ном. Педагог ответил со­гласием при условии, что предводительский сын бу­дет жить и работать так же, как все прочие воспи­танники колонии.    

    -  Как!— удивился по­ печитель. — Вы  намерены моего    сына,    дворянина, держать вместе с малолет­ ними преступниками? Что­ бы эти   архаровцы   вконец   испортили   моего   мальчика!

     Григорий Селиванов вспылил:

    -  Если вы хотите, чтоб я воспитал вашего сына, он должен .жить так же, как все воспитанники колонии. Еще неизвестно, кто кого испортит!

     Через несколько дней Селиванов уже укладывал вещи. Заведующий колонией был уволен: попечитель не простил ему неслыханной дерзости.

    Начались странствования семьи Селивановых: из Смоленской губернии в маленький городок Ново-Баязет на тогдашней границе с Турцией, оттуда в Александро-поль в Армении, далее — в Ейск.

    За участие в революционных демонстрациях в Ейске сестра Александра — Аня, гимназистка седьмого класса, была исключена из гимназии. Отец в это время умер. Мать Надежда Ивановна, учительница рукоделия, с детьми переехала в Харьков. Селивановы жили здесь не­подалеку от городской библиотеки. Саня стал ее завсег­датаем и за год — два прочитал громадное количество книг — он отлично знал классическую русскую литературу, зачитывался такими книгами, как «Что делать?», «Былое и думы», любил «Овода», романы Гюго. В годы  первой русской революции подросток жадно читал 67бес­цензурную революционную печать.

     Вскоре Селивановым пришлось расстаться с Харько­вом: жизнь в большом губернском городе была слишком дорога для семьи бедной учительницы. В 1907 году Сели­ванова с сыном переехала в станицу Урюпинскую. Анна поступила па Бестужевские   высшие   женские   курсы   в  Петербурге, а Саня был принят в Урюпинское реальное училище. Здесь он сошелся   с   Алешей  Селиверстовым,  хотя и был на несколько лет моложе его.  

   Селиверстов рассказывал о своем новом товарище   с большим уважением. Каждый раз, когда бы ни приезжал  I он после этого в Липяги, Спирин и я слушали его рассказы о Селиванове.

   -  Да когда   ж   ты,  наконец,   познакомишь   нас   со   | своим Селивановым? — спросил однажды Спирин.    -  И   правда! — сказал    Селиверстов. — Надо    будет как-нибудь привезти его к вам...

                                                                           IV  

     «Должно быть, не увижу я этого Селиванова, — ду­мал я. —Приедет, а я уже буду в Добринской».     Однажды, придя из кузницы, я сразу заметил, что Спирин чем-то расстроен. Лицо его потемнело от тревоги.

    -  Ванятка! Ты что? Что с тобой?

    —  Не   со   мной.    С товарищами   беда, — глухо   ска-   } зал Спирин. — Нз Урюпинска плохие вести.           Вести из Урюпинска были, действительно, плохие: снова начались аресты среди молодежи. Первыми были арестованы и посажены в урюпинскую окружную тюрьму Алеша Селиверстов и Александр Селиванов. —             -Поеду    в    Урюпинск, — решил     Спирин. — Надо узнать подробности и подумать, нельзя ли помочь им.

    Я пробовал отговорить Спирина — не забрали бы и его! Но наутро Спирин уехал, а я снова отложил пере­езд в Добринскую —я не мог покинуть Липяги сейчас, оставив Спирина одного, когда, быть может, и ему гро­зила опасность ареста.

     Через двое суток поздно вечером Спирин вернулся из Урюпинска.

     Он побывал у матери Селиванова, познакомился с ней и все разузнал.

    Началась история с Петербурга, где жила сестра Се­ливанова Анна Григорьевна, давно бывшая на подозре­нии у жандармов.

    У Анны Григорьевны был произведен обыск — искали нелегальную литературу. Ничего компрометирующего не нашли, тем не менее молодую «бестужевку» арестовали, и жандармское управление в Новочеркасске получило предписание произвести обыск в семье Анны Селивано­вой в окружной станице Урюпинской.

    Из Новочеркасска в Урюпинск прибыли жандармы с обыском к Селивановым. Нашли большую корзину с книгами и брошюрами, направленными против самодер­жавия и открыто издававшимися в 1905—1906 годах, когда царская цензура была временно ослаблена рево­люционными событиями.

    Корзина как вещественное доказательство была уве­зена в жандармское управление, куда забрали Саню. Были найдены и номера журнала «Реалист», волновав­шего умы учащихся реального училища и высмеивавшего порядки в нем.

    Урюпинские жандармы имели сведения о довольно большом числе членов ученического кружка, который группировался вокруг журнала. Узнали и то, что жур­нал редактировали Селиванов и Селиверстов.

    Около двух десятков реалистов во главе с Селивано­вым и Селиверстовым были арестованы и заключены в хоперскую окружную тюрьму.

    О моем отъезде в Добринскую сейчас нечего было и думать. Я не хотел покидать друга в такое время.             Иногда нам удавалось узнать кое-что о положении дел в Урюпинске.

    Недели через две после ареста реалистов из Новочер­касска прибыл прокурор. Жандармское начальство пыта­лось придать изданию ученического журнала большое политическое значение. Но, видимо, даже прокурор, по­боявшись попасть в смешное положение, нашел более удобным дело замять. Слишком уж молоды посаженные в тюрьму революционеры!

    Прошло три месяца. Через какого-то незнакомого ям-щика Спирин получил неподписанную записку от Огнева из Урюпинска. В ней сообщалось, что Селиванов и Сели­верстов, наконец, выпущены из тюрьмы.

    А еще через несколько дней стали известны подроб­ности: Саня и Алеша исключены из реального училища без права поступления в какое бы то ни было учебное заведение Российской империи.

   Вскоре Селиванов и Селиверстов вместе с Огневым приехали в Липяги.

   Саня Селиванов оказался пареньком среднего роста с мягкими, чуть курчавящимися волосами. Его большие голубые глаза смотрели не по возрасту серьезно и вдум­чиво.

    Говорил он горячо, увлеченно, образно — уже тогда были видны в нем задатки превосходного политического оратора, каким он стал впоследствии.  

    Я с любопытством присматривался к Селиванову — самому молодому из всех собравшихся в хатке Спирина.     В этот раз Алексей Митрофанович долго беседовал с нами о положении на Дону. В те годы в традицион­ном быту казачества появлялось все больше трещин, но­вых явлений.

    Хозяйство велось по-дедовски, сеяли как попало -«авось бог дождик пошлет». Земля из года в год истощалась — постепенно в упадок приходили многие из тех казачьих хозяйств, которые недавно еще счита­лись благополучными. Все больше было малоземельных и безземельных казаков, все чувствительнее становилась для хозяйства воинская казачья повинность — обязан­ность всех мужчин от двадцати до сорока пяти лет нести действительную военную службу и всякие сборы на собственном коне, со своим снаряжением и обмундиро­ванием.

    - Между тем, — говорил Огнев, — на Дону даже земства нет, школы и больницы здесь реже встречаются, чем, например, хотя бы в соседней Воронежской губер­нии. Худо ли, хорошо ли, но все же там как-то рабо­тает земство.

     А у нас не то что открывать новые школы — старые стараются закрыть. Неграмотный казак начальству спод­ручнее, чем грамотный. Детвора подрастает, а школы нет.

    Огнев обращал наше внимание на то, что недоволь­ство казаков, несомненно, растет и атаманы стремятся направить это недовольство в безопасное русло. Поэтому и натравливают казаков на иногородних. Еще никогда  не было столько толков об иногородних, как в наше время. Почему? Да потому, что начальство пытается уверить казачество, будто все их беды — из-за этих са­мых иногородних да батраков, которые будто бы живут за счет богатых казаков.

   - Старая история! — воскликнул Алексей Митрофа­нович. — Разделяй да властвуй! Вот начальство и пы­тается разделить население Дона, натравить одну его часть на другую, чтоб легче с обеими справиться! Зна­чит, наша задача теперь какая? — спрашивал он. — Наша задача — стараться объяснить трудовому казаче­ству, что не иногородние и батраки виноваты в его бедах, а царский строй. Вот в эту точку и надо бить... Иногородние в большинстве своем — бедняки, полуни­щие ремесленники — это наши союзники, друзья, а не враги... Вместе с ними бороться будем!

    С  таким   напутствием   я   и  уехал   в  Добринскую   в 1908 году. Липяги    были  покинуты.   Началась   новая    полоса жизни — в станице.

    Первые ученические годы остались позади. В Добринской уже не к кому было обращаться за советами и с расспросами. Кружка такого, о котором мечтали Спирин и Огнев, сколотить в Добринской в ту пору не удалось. Не было у нас опытного, зрелого руководителя, вполне подго­товленного для такой роли. Но, сблизившись в Добрин­ской с новыми людьми, я передавал им то, что узнал от Огнева и Спирина.

     Знакомство мое с Александром Ефремовым перешло в близкую дружбу. Семья Ефремовых тогда особенно бедствовала. Сеяли хлеб на клочке земли, ловили рыбу, а на прокормление семьи все же не хватало. Ни одна казачка не соглашалась идти замуж, за Александра -уж очень бедна была семья. Однако мне все же дове­лось гулять на свадьбе своего нового друга: женился Александр на иногородней — отступился от старока­зачьих традиций. Взял в жены такую же беднячку, как сам, — милую, тихую девушку Анну.

    Живя у дяди своего Киреева, я часто бывал в доме молодоженов Ефремовых. С Александром и Анной со­единяли меня общность взглядов, вера в то, что дожи- вем мы до великого часа победы народа над самодер­жавием, общая для всех троих готовность бороться за светлое будущее.

    Круг близких друзей в Добринской постепенно рас­ширился. С радостью убедился я, что везде можно найти «своих». Везде есть люди, думающие и чувствую­щие так же, как я, так же, как я, жадно тянущиеся к заветному слову правды. Таковы были Платонов, Килс-ков, Митьков — друзья, с которыми довелось впослед­ствии вместе повоевать в годы революции и граждан­ской войны.

    У дяди своего Кнреева я за полтора года жизни в Добринской выучился плотничному и столярному делу, срубил в станице не одно здание — и гордился своей работой.

   Наведываясь к матери и Спирину в Липяги, я рас­сказывал Ване о своих новых друзьях и всякий раз просил для них революционной литературы.

   Но ее у самого Спирина было мало, новые книги и брошюры попадали к нему редко, и он мало чем мог мне помочь.

    Как-то ранней весной 1910 года я приехал в Ли­пяги к Спирину как раз тогда, когда у него были Огнев и Селиверстов.

   -  Ну  вот, Николай, — почему-то    по-необычному, назвав меня  полным  именем,  поднялся навстречу. Спи­рин. — Хорошо,   что  приехал.   Видишь,   дорогих   гостей застал.  Только   вести   они  страшные   привезли, — голос Спирина дрогнул.

    -Что?   Какая   беда? — спросил   я,   оглядывая   со­бравшихся. — С Селивановым что?

   -  Нет, Саня цел, просто не смог приехать... У меня немного отлегло от сердца.

    Огнев кивнул: -    Садись. Что стоять!    

   -  Бориса  Харитонова  помнишь? — спросил  Спирин.

   -  Какого   Харитонова? — не   сразу   вспомнил  я.— А! Ямщик! Ямщик! Который предупредил тебя? —              -Предупредил, а сам скрылся. Звать его не Борис Харитонов, а Харитон Никифорович Шебанов, родом он из Песок. Социал-демократ — большевик! Он в ты­сяча девятьсот пятом году бежал от полиции да скры­вался б наших местах, з взамен его полиция за решетку посадила родного его брата, Якова... А ныне вести о нем. Поймали.его в селе Троицком... Да ведь кто поймал! Мужики! Темный народ! Несознательный! Кого вы­дали! Того, кто за них же стоял! — Спирин в отчаянии махнул рукой и, подавив волнение, тихо вымолвил: -Харитона Никифоровича судили в Тамбове.

     -   Ну и как? — закричал  я. — Дальше-то что?  

     -А    что    дальше? — Спирин    опустил     голову. — Смертная казнь.

    -  Через  повешение, --- досказал  Селиверстов.

    — Алексей     Митрофанович! — растерянно     спросил я. — Как же это? Неужели повесят?

    Я чувствовал, что слезы выступают у меня на гла­зах. Огнев шагнул ко мне, положил руку на плечо, за­глянул в глаза, горько сказал:

   - Уже повесили, товарищ, нашего Харитона...

   ...И" снова до утра затянулась наша беседа. "В эту ночь произошел новый поворот в моей судьбе. И не только в моей, но и в судьбе Спирина.

    Больше четырех лет прожил он в Липягах, отлу­чаясь только в Успенку и Краснополье, где работал в последние годы с кружком крестьян, созданным Алек­сеем Митрофановичем. В Липягах попрежнему вел себя тихо, мало с кем общался.

   - Пора   вылезать   тебе   отсюда, — сказал   Алексей Митрофанович. — В  Успенке дело теперь   не заглохнет, сам говоришь — учитель и без тебя справится.   Да и   я наезжать буду.  А   тебе   дело   в   Урюпинске   найдется. Скоро учебные сборы, надо их использовать, поговорить с казаками. Да и нам сюда ездить   дальше не стоит — в хуторе,  наверно,  уже заприметили твоих  гостей.  По­ думаем—где будем  встречаться...

   Я сидел совершенно подавленный — выходило, что остаюсь я один, без Спирина, и встречам нашим, кото-.рые так привлекали и радовали меня, — конец. За эти годы привязанность моя к Спирину и его друзьям так укрепилась, что я и представить себе не мог — как же буду жить без общения с ними, без наших встреч и раз­говоров, которые красили жизнь, делали ее полной и осмысленной.

   Огнев, видимо, заметил и понял  мое настроение. - Что, казак,   пригорюнился? — усмехаясь,   спросил он, смотря на меня добрым,  слегка лукавым взглядом.  

    — Алексей Митрофанович... — начал было я, но он перебил, дружески похлопав меня по плечу:

    - Вон какое дитятко выросло — косая сажень в плечах, а все с мамкой расстаться не можешь? — По­смеявшись, он неожиданно предложил: — Бросай-ка ты Добринскую да Липяги, переезжай в Урюпинск. Надо тебе поближе к рабочим. Устрою тебя на завод Мар­кова, есть у меня знакомый мастер — примет. Будем вместе работать...

Категория: Книга Малахова "Хопёр в огне" | Добавил: знакомец (28.12.2011)
Просмотров: 1542 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]