Категории каталога

Природа и люди [27]
Заметки о нашем крае, людях, природе и путешествиях
Город [9]
Городские события и взгляд на Урюпинск приезжих
Станицы и хутора Урюпинского района [32]
История окрестностей города Урюпинска
Хронология развития города Урюпинска [28]
Дневник событий и житейских дел
Рассказы и книга В.Ф. Копылова о революции и казаках [50]
Книги о казаках
Книга Малахова "Хопёр в огне" [30]
Книги о казаках
Книга Евдокимова "Без вины виноватые" [5]
Книги о казаках
Известные люди Урюпинска [1]
Известные люди Урюпинска

Наш опрос

Урюпинск - это:
Всего ответов: 481

Форма входа

Поиск

Полезное

Главная » Статьи » Книга Малахова "Хопёр в огне"

Глава двадцать вторая. ПРОНИНА БОЧКА

                                                      ГЛАВА   ДВАДЦАТЬ   ВТОРАЯ 

                                                              ПРОНИНА БОЧКА

                                                                          I  

      В небольшой камере набилось человек тридцать. Даже сидеть на нарах приходилось по очереди. Однако когда в камеру втолкнули раненого Селиверстова, това­рищи тотчас уложили его.

     Селиванов хотел потребовать, чтобы Селиверстова перевели в тюремную больницу, но Алексеи взмолился:

      — Не надо, Саня. Лучше я с вами, со всеми. Право, здесь, с вами, я скорее поправлюсь, чем в тюремной больнице. Там ничего знать о вас не буду... Стану волно­ваться... А здесь легче, все свои...

      Селиванов подумал и согласился. Алеша прав: лучше ему быть со всеми. Я садился на пол у нар, там, где лежал раненый, старался беседой развлечь Алексея. Смотрел на его лицо — узкое, костистое, вытянутое, с острыми скулами, с пучком реденькой бородки, с запавшими глазами —• и вспоминал покойного Спирина, первого своего учителя и наставника в жизни. После его смерти близкими и до­рогими мне людьми оставались: Огнев, Селиверстов, Селиванов. Потом ушел из жизни, погиб Алексей Митро-фанович, а теперь грозная опасность нависла и над Александром и Алексеем.

      Неведомо еще, что с нами будет, останемся ли живы. Если и выпустят из тюрьмы, — выживет ли Селиверстов?

     Присутствие Селиванова на всех нас действовало успокаивающе. Одним своим присутствием человек этот вселял в товарищей веру в лучшее будущее. Самый мо­лодой из всех, брошенных в тюрьму, он и тут сохранял положение старшего по уму, по опытности, по той удиви­тельной нравственной силе, которой неизменно делился со всеми, кто с ним общался.

      Быть может, я более, чем кто-либо другой из сидев­ших в камере, испытывал на себе это счастливое влия­ние Селиванова и восхищался его умением поддерживать в товарищах бодрый дух. Селиванов был единодушно избран старостой камеры. Именно ему поручили переговоры с тюремным началь­ством.

      Переговоры эти привели, в конце концов, к послед­ствиям, которых я меньше всего ожидал. А между тем меня они коснулись в первую очередь. Окружной атаман Демидов, все еще находясь под впечатлением страшной для него ночи на 22 ноября, требовал ежедневного доклада о поведении заключенных большевиков.

       Не полагаясь на тюремных надзирателей, атаман приказал усилить охрану хоперской окружной тюрьмы и казарм местной команды, в которой под арестом сидела вся команда во главе с вахмистром Сычевым.

       По приказу Демидова охрану тюрьмы несли теперь казаки 6-го запасного полка. Начальник караула назна­чался штабом полка.   Караул состоял из двенадцати казаков. Начальни­ками караула были назначены сменявшие друг друга прапорщики Демкин к Александров.

        Селиванов решил прежде всего испытать характеры обоих начальников караула — кто из них человечнее, с кем легче иметь дело?

       Он начал с переговоров с Александровым. Заключен­ные просили разрешить передачи «с воли» книг, продо­вольствия и улучшить освещение камеры по вечерам: в ней высоко под потолком горела маленькая шестна-дцатисвечовая лампочка. Александров выругался и отказал.

        Через сутки с той же просьбой Селиванов обратился к прапорщику Демкину. Этот отнесся к ходатайству заключенных иначе. Вы­слушал старосту камеры внимательно, без оскорблений, без угроз, обещал подумать и все просьбы, за исклю­чением просьбы о лампочке, удовлетворил.

      - Э, нет, Демкин   не   то, что Александров, — решил Селиванов.

       Решено было с Александровым больше ни в какие переговоры не вступать и пытаться упрочить добрые от­ношения с Демкиным.

       Необыкновенная способность Селиванова убеждать людей, заставлять их внимательно выслушивать все, что он хочет сказать им, пригодилась ему теперь как нельзя более. Прапорщика Демкина заинтересовал этот молодой арестант с умными, как бы заглядывавшими в душу, глазами.

        Селиванов заговаривал с Демкиным как бы невзна­чай — об отвлеченных вещах. Дежурство в тюрьме в роли начальника караула томило прапорщика, и он рад был, дежуря в тюрьме, убивать время в беседах с умным, всезнающим Селивановым, прекрасным рас­сказчиком, от которого любознательный прапорщик узна­вал столько нового для себя.

        Всякий раз, начиная свое дежурство, Демкин под различными предлогами вызывал к себе Селиванова, либо во время прогулки заключенных по тюремному двору отзывал его в сторону и, усевшись где-нибудь в сторонке на каменной тумбе, беседовал с ним.

        Впрочем, беседы, в обычном смысле этого слова, почти   не бывало. Говорил главным образом Селиванов, а Дем­кин слушал, изредка прерывая рассказ Селиванова тем или другим вопросом. Примерно через неделю Селиванов сообщил товари­щам, что ему удалось «обработать» Демкина. Прапор­щик, оказывается, давно задумывается о положении на Дону и во всей России, не сочувствует атаманам и реак­ционному генералитету. Он осторожно дал понять, что готов помочь заключенным, чем может.

        Ночью Селиванов и я лежали рядом на нарах. В темноте я услыхал шепот соседа:

       -  Ты спишь?

       — Нет.

        -  Пододвинься поближе. Собственно, пододвинуться ближе было невозможно. И так лежали впритирку друг к другу. Я приблизил ухо к губам Селиванова.

       -  Я договорился с Демкиным, — еле   слышно   шеп­ нул он.

       -  О чем?

        -  Он поможет бежать!

        -  Как! Всем? Быть не может!

        - Да нет. Кому-нибудь одному из нас.

        -  А! Ну и то хорошо. — Я подумал, что если бежать можно только кому-нибудь одному из нас, то, разумеется, .этим одним должен быть Селиванов.

         Подробности побега Селиванов не успел обсудить с Демкиным. Селиванов еще должен был выработать план. Если Демкин найдет, что осуществление этого плана ничем ему не грозит, то охотно поможет.

        «Это хорошо, — думал я, лежа на нарах с открытыми глазами и вглядываясь в темноту. — Это хорошо, если Александр сможет бежать. Самое важное, чтобы он был на свободе, С его энергией, с его опытом он многое смо­жет. Только бы ему удалось бежать!»

                                                                             II  

       Прошло два — три дня, Селиванов больше не за­говаривал о побеге. Но вот как-то ночью он снова потянул меня за рукав. Но опять, как в прошлый раз, спросил:

      -  Спишь?

       -  Спал, да ты разбудил.

       —  А во сне что видел?

       — Ты что, Саня? Спать надо, не до шуток сейчас.

        —  А   я   не  шучу.   Всерьез   спрашиваю:   во   сне   что видел?

        —   Коли и видел что, так не помню.

        —  А ты вспомни — не   снилось,   что   ты   из   тюрьмы вышел?

         Тихий голос Селиванова   звучал   загадочной   весело­стью.

         —   Ты говори прямо, в чем дело?

          —  В том, что если во сне не видал, будто ты на сво­ боде, то наяву увидишь!

         Я  приподнялся,   но   Селиванов   снова   уложил меня рядом, зашептал в самое ухо:

         —   Обо всем договорено. Демкин согласился   завтра помочь твоему побегу.

         —   Как моему? Почему моему? Я не собираюсь один бежать. Бежать должен ты!  

         -    Вот что, Николай,— сказал Селиванов серьезно.— Времени для споров у нас, браток, нет. Бежать должен ты, и никаких разговоров.

         —   Почему я? Почему не ты? Ты должен! —   Побег совершишь   ты, — настаивал   Селиванов. — Дело это решенное.   Я говорил с Селиверстовым,   с  Де­ миным и с другими. Все согласны.

         —   Почему со мной не говорил?

         —   Потому, что знаю тебя, — начал   бы   спорить! Ты лучше,   чем   кто   другой,   сможешь   организовать   наше освобождение. Понятно? Слушай внимательно. У тебя в займище кто-нибудь остался? Ведь не все же в тюрьме? Так ведь?

         —   Так. Человек десять в город   я   не   выводил.   Да людей собрать ничего не стоит, — согласился я, начиная понимать, к чему клонит Селиванов.

         —   Ну вот, соберешь людей и организуешь   налет  на тюрьму. Ворота, правда, железные. Если будет  у  тебя человек двадцать — возьмете! Теперь понятно?

         -     Понятно.

         —   Стало быть, утром бежишь.

         —   Погоди, да ведь я даже не знаю, как.

         —   Как на прогулку  во  двор   нас  выгонят,  держись около меня. Я покажу. А пока спать, браток. Утро ве­ чера мудренее. Спокойной ночи!  

         Уснул Селиванов или притворился спящим, но до утра ни слова больше не произнес. А я так и пролежал без сна, пока в решетчатое оконце под потолком не про­сочился бледный свет утра.

        В полдень, как всегда, двери камеры отперли и за­ключенных вывели на прогулку в тюремный двор. Двор был прямоугольный, продолговатый, мощенный крупным булыжником, огражденный со всех сторон сте­нами тюремного здания, построенного в виде буквы «П». Высокие железные ворота, соединявшие два крыла зда­ния, — на запоре. У ворот — два казака, вооруженные винтовками, шашками. В будке у ворот — надзиратель.

       В глубине двора — деревянный забор, закрывавший уборную. У забора имеется неширокий навес, под ним стоят какие-то кадки, мешки, ящики — здесь, видимо, принимают продукты для тюремной кухни. Под навесом, возле забора понуро стоит лошадь, запряженная в дроги. На дрогах — большая сорокаведерная бочка для воды.  

       Заключенные ходили гуськом, кружа по двору. Хо­дить парами, беседовать во время прогулки не разреша­лось. Но так как дежурил прапорщик Демкин, то пра­вила нарушались. Селиванов пошел рядом со мной.

       —   Дроги видишь?  

       —   Вижу. —   Па них бочка.

        —   Вижу.

         —   Она пустая.

          —   Так.  

         -    Как только Демкин подойдет к   часовым,   загово­ рит  с   ними,   иди,   будто   в   уборную.   Садись   в   бочку, только чтоб часовые не увидели. Сверху из окон бочку не видно, она под навесом.

        -    Понятно.

        -  Сиди и жди. Дальше я сам все устрою, Селиванов незаметно пожал мне руку.

       — Ну,    счастливо,   Николай!   Ждать   будем   тебя   с твоими ребятами. Действуйте!

        Я видел, как Демкин сошел с крыльца тюремного корпуса и подошел к часовым, показывая им что-то на­верху ворот. Все трое повернулись спиной к заключен­ным. Туда же смотрит и надзиратель. Я пошел к уборной. Заглянул в нее. Никого!    

        Покрутился у дрог. Заметил — бочка покрыта куском брезента. Сдернул брезент, оглянулся — никто на меня не смотрит, — я вскочил на дроги, нырнул в бочку и над головой натянул брезент. В бочке пришлось сидеть на корточках. На дне оста­валось немного воды, было сыро и холодно.

      Потом услыхал чьи-то шаги рядом с дрожками. Кто-то шел к бочке, остановился... Вдруг брезентовая покрышка надо мной приподня­лась, и я увидел Селиванова. Селиванов поправил брезент да еще положил на него пустое ведро.

       Сижу, жду. Быстро мелькают мысли: «Вдруг Дем-кин раздумал? Вдруг не поедет сейчас водовоз по воду? Тогда что? Продолжать сидеть в бочке или вылезать?»

      Но вот слышен голос Демкина:

      -  Эй, водовоз!  

      -  Я здесь, ваше благородие! — отозвался   откуда-то Проня-старичок,   возивший   воду в тюрьму   и   знакомый всем заключенным.

     -   Ну,   погрелся    и    будет, — невидимому,    Демкин стоит у окна кухни. — За водой сейчас же! Давай, давай! Выезжай! Живо!

      — Сейчас, ваше благородие! Мигом! Туда да назад! Мы мигом! Н-но! Пшла! Я почувствовал, как дроги дернулись, лошадь пота­щила их по двору. Застучали по булыжникам обитые железом колеса. Водовоз Проня, забрав в руки вожжи и идя рядом, утешал своего конька:

       -  Поедем, милый, поедем! Отчего ж не поехать! Мы с тобой, милый, враз — туда и обратно!   А вернемся, я тебе корму   задам!   Только   привезем   мы   с тобой   во­ дицы — и    сейчас    же    тебе — овсеца!     Н-но,     милый! Пошел!

        Протарахтев по булыжникам двора, дроги останови­лись у железных ворот. Решительная минута. Вдруг ча­совой вздумает заглянуть в бочку? Я сидел, скорчившись в сырой бочке, — пи жив ни мертв.

     -    Эй, отворяй! — говорит Проня надзирателю.

      Слышно, как тяжело звенят ключи в руках приврат­ ника, со скрипом, медленно,   словно  нехотя,   отворяются ворота.

      -  Н-но! Пшел! — кричит Проня.

      Лошадь дергает. Я стукаюсь головой о стенку бочки — и замираю: не обратил ли внимания водовоз на стук в бочке? Кажется, нет. Дроги выкатываются из тюремного двора.

                                                                           III  

      До реки — с километр, не более. Водовоз, разумеется, въедет своими дрогами прямо в воду. Надо во-время выскочить! Хорошо, коли никто не увидит! А вдруг, на беду, по­близости окажутся люди?

      Напряженно прислушиваюсь к стуку колес, стараясь угадать, где едут сейчас Пронины дроги. Все сильнее и сильнее подскакивают они на ухабах, я то и дело сту­каюсь головой о стенку. Очевидно, Проня свернул с дороги, ведущей к тюрьме, и теперь гонит лошадку по изрытому пустырю. Тут где-то должен быть спуск к реке.

      -  Тпру! — кричит Проня, сдерживая лошадь.

       Так и есть: дорога круто спускается вниз. Чувствую, как наклонились дроги. Но вот снова они выпрямляются, дорога идет ровней, — значит до воды совсем близко. Вылезть надо сейчас, дальше будет трудней — дроги въедут в реку и придется бежать по колено в воде.

       Упираясь руками в мокрые стенки, я приподнимаюсь и головой сбрасываю брезент, которым покрыта бочка. Ведро подскакивает и летит вниз, загремев по земле.

      -  Тпррру! — слышится голос Прони.

      — А чтоб тебя, черт...

        Проня останавливает лошадь и, ругаясь, поднимает ведро, тянется к брезенту. Но рука его застывает в воздухе. Проня хочет бежать и не может, ноги не слушаются. Он словно прирос к месту. Хочет крикнуть — нет голоса.

        Я сдернул с себя брезент и полез из бочки. Тут Проню прорвало. Он закричал истошным голосом н кинулся в сторону города. Я соскочил с дрог и — за ним. Страх придал старику силы. Он летел со всех ног. С трудом я догнал его и схватил за руку.      

       — Ну и дурень ты, Проня, — говорю ему. — Чего ис­ пугался? Чего?

       Водовоз устремил на меня взгляд,   полный   страха   и недоумения.

       —   Ну, что глаза таращишь?

        —   Мать пресвятая богородица! — бормотал старик.— Будь милостив, отпусти душу на покаяние!

       —   Вот что, старик, — я погрозил ему пальцем. — За­ помни да хорошенько.   Меня   ты   не   видел.   Никого   в твоей бочке не было. Понятно это тебе или нет?

        Проня растерянно   смотрел   на   меня,   медлил   с   от­ветом.

       —  Имей в виду,  скажешь   кому хоть   слово — тебе же хуже! Поймают — скажу, что ты помог   мне   бежать из тюрьмы! Знаешь, что тебе будет за это!

        Старик побледнел.

        —  Никто тебе не поверит, что ты не знал, кто у тебя в бочке сидит. Сразу догадаются, что ты заодно со мной, и посадят тебя в тюрьму...

        Проня вздохнул.

       —  Понял теперь?

       — Понял.

       —  То-то   же.   А   теперь   иди,    набирай    воду,   да смотри — никому... Прощай!

       Я быстро зашагал вдоль берега в сторону моста. Только б успеть перейти мост, очутиться на том берегу Хопра, добраться до леса, а там — иди, ищи меня!

       Вот и мост, но что это? На мосту полицейский! Он стоит спиной ко мне, смотрит на воду. Кто его знает, чего он стоит тут? В тюрьме, конечно, еще не может быть тревоги — этого опасаться нечего, пока не кончится дежурство Демкина.

       Но полицейский может знать меня в лицо, может, наконец, обратить внимание на мои синяки, па порван­ную одежду, мокрые сапоги! Покажусь ему подозритель­ным и задержит!

      Нет, уж лучше подальше от полицейских! Ухожу от моста вниз по реке. На городской стороне всегда можно найти на берегу какую-нибудь лодку. Так и есть — скоро нахожу старенькую лодку, наполовину вытащенную из воды. На дне ее — одно весло. Лодка рассохлась и пропускает воду, но выбирать не прихо­дится. Сталкиваю ее в воду и торопливо гребу. Воды в лодке все   больше   и   больше.   Успею  ли   добраться   до противоположного берега? Или она затонет?

      Стаскиваю с себя сапог и принимаюсь вычерпывать им воду, потом опять хватаюсь за весло... Вот уж и середина реки... Опять надо бросать весло и вычерпы­вать воду... Вот уже проплыл большую часть пути, но воды в лодке так много, что она начинает погружаться. Я пры­гаю в реку. Меня обжигает ледяная вода. Она доходит до пояса. Как назло— вязкое дно, трудно идти. Кое-как добираюсь до берега.

      Не оглядываясь, не переводя дыхания, держа под­мышкой мокрые сапоги, иду напрямик к опушке леса... От ног по всему телу — озноб. Вода в реке  ледяная.

      Вот и лес — шуршит опавшая листва под ногами. Чернеют оголенные ветви. Только на дубах все еще дер­жится медного цвета лист...

      Я иду все глубже, все дальше... Каждая тропа здесь знакома. Каждое дерево — словно старый приятель. Остановился, перевел дух, оглянулся. Лес окружал меня, защищая со всех сторон.

      Бегство удалось — третье мое бегство!

       Я быстро шагал, стараясь согреться движением.

                                                                                   IV  

       Ночью, когда народ в Добринской уже спал, я осто­рожно перелез плетень сада Кочетыгова и тихо постучал в заднее окно хаты.

       — Кто там?

        -  Я, дядя Андрей...

          Кочетыгов узнал мой голос.

          -   Вот уж кого не ждал!

         Побежал к двери, впустил нежданного гостя, сразу заметил мой измученный вид. Даже расспрашивать ни о чем не стал — все понял. Жену не пришлось будить, ничего не надо было ей объ­яснять. Старуха уже суетилась у самовара, вытаскивала 3 сундучка белье, собирала на стол — все сразу, все в одно время.

       У Кочетыговых я надел сухое белье, просушил сапоги, поел, согрелся горячим чаем. Кочетыгов сетовал, что нет водки — сейчас бы в самую пору выпить стаканчик! Хозяева стали уговаривать меня переждать у них «хоть одни сутки», отдохнуть, выспаться. Поблагодарив, я отказался: надо сразу приниматься за дело, друзей из тюрьмы вызволять!

      —  И много вас   там,   в  тюрьме? — спросила старуха Кочетыгова.

      —   Человек шестьдесят, не менее. В одной нашей ка­ мере — тридцать!

       - Терзают народ!—вздохнула старая женщина.

        Был у меня в отряде боец Платонов, постоянно жив­ший в Добринской. К нему и решил идти от Кочетыго-вых — разузнать, кто из людей отряда в Добринской, кто скрывается в займище. Платонов даст знать добринским людям, что я вернулся, соберет народ.

        Еще не начинало светать, садами пробирался я к дальней хате Платонова. Был тот час, когда петухи еще не горланят, а собаки уже успокаиваются и спят: самый тихий час суток в станице.

        И надо же быть беде! В этакий час у сада Бонда­ревых наскочил именно на того, кого меньше всего хотел бы встретить, — на Ивана Дьякова, всей станице извест­ного доносчика и атаманского холуя!

        Дьяков стоял у забора Бондаревского сада с заспан­ной физиономией: то ли еще не ложился, то ли только что встал ни свет пи заря. Несмотря на холодное утро, был он без шапки, в одной гимнастерке, без пояса. Уви­дав меня, вытаращил глаза, что-то хотел сказать, но я мигом присел за забором и, согнувшись, побежал по чужому саду.

       У Платонова я все же побывал, узнал, что в Добрин­ской Ефремов и Митьков, а в займище попрежнему живут оставленные там бойцы. Условившись о вызове ко мне Митькова, я сразу отправился в займище.

       А в Добринской, как я узнал позже, произошли в связи с моим появлением события почти комического характера.

       Разумеется, Дьяков первым делом поспешил сооб­щить обо мне станичному атаману Сергееву. Послали нарочного в Урюпинск, тот возвратился с вестью, что я действительно бежал из хоперской тюрьмы.

       Таким образом, донос Дьякова подтверждался и можно было предполагать, что я скрываюсь где-то в Добринской.   Обыски, конечно, ничего не дали.

       Атаман стал поочередно вызывать к себе иногород­них, «мужиков». Случая еще не было, чтоб сам атаман так ласков был с мужиками — умасливал, сулил на­грады за мою поимку.

       «Мужики» хмуро выслушивали атамана. Одни отмал­чивались. Другие, лукавя, говорили, что рады бы изло­вить, да разве его изловишь! Но был среди иногородних маляр-кровельщик Буценко, который однажды уже донес на меня атаману.  

       Пьянчуга кровельщик тяготился положением иного­роднего, чужака в казачьей станице. Заветной мечтой его было — получить когда-нибудь казачьи права, стать самому казаком. Да редчайшее это было дело! В кои веки раз только и удавалось кому-либо из иногородних, да и то за особые какие-нибудь заслуги перед всевеликим войском донским, приобрести казачьи права.

       Но Буценко, узнав, что такие случаи, хоть и редко, однако бывали, забрал себе в голову рано или поздно стать казаком. С этой целью он выслуживался перед ата­маном — доносил на всех, выслеживал неблагонадежных, подслушивал разговоры.

       Вот почему, когда Буценко явился к атаману и ска­зал, что будет искать проклятого большевика, атаман всерьез понадеялся на него, пообещал: если Буценко поможет изловить беглеца, то атаман выхлопочет ему казачьи права!

       Буценко явился домой пьяным, стал бахвалиться пе­ред женой:

       - Ты теперь, Пелагея Арефьевна, нос кверху держи. Казачьи права получаем! Не веришь? Сам атаман обе­щал. Хватит нам иногородними прозываться! Буценко — казак! Да еще с особым доверием у его высокоблагоро­дия атамана! Видали? — И с этими словами он вытащил из кармана и показал жене револьвер.

        Пелагея Арефьевна уже собралась было ругать мужа-пьянчугу — привыкла не верить ни одному его слову, знала, что враль и болтун. Но при виде нагана поняла, что Буценко не врет — в пьяной его болтовне есть доля правды.

       Сдержавшись, Пелагея Арефьевна подсела к мужу, стала выпытывать:

       — За что такая милость атамана к тебе?     Надежду на меня имеет большую!

       Разболтавшись,   Буценко   рассказал    жене   о   плане моей поимки. План заключался   в   том,   чтоб   войти   в   доверие   к тем, кого держат на подозрении, предполагая их связи с   Захоперским    займищем,    например   к   Ефремову — «политику»,   лишь   после   революции   вернувшемуся   из ссылки.

       Сам Буценко, разумеется, не мог рассчитывать, что такие люди, как Ефремов, поверят ему, будто он сочув­ствует Советской власти. Буценко знал, как относятся к нему Ефремов, Митьков и другие.

      -  Эх, Паша, да что я придумал!   Голова   у   твоего мужа! Такое придумал, что атаман даже обнял меня.

      -  Ну, ну, говори, что придумал?

        Буценко вдруг уставился на нее.

        -  Сказать тебе? Бабе? Чтоб ты по всей станице раз­ болтала? Нет! И не спрашивай! Умру, не скажу! Секрет! Дура!

       Пелагея Арефьевна не стала настаивать. Вышла куда-то и минут через двадцать вернулась с бутылкой водки. -  Опохмелиться бы тебе, Ванечка.

        Выпив, Буценко тотчас забыл о необходимости со­блюдать «государственную тайну». Хмель разбирал его, и прежде чем допил бутылку, Буценко рассказал жене все, что ей хотелось узнать. Среди иногородних проживал в Добринской столяр Михаил Перетрухин.

       Перетрухин был молод и холост, жил со старухой матерью, выпивал редко, ни в чем «неблагонадежном» с точки зрения начальства никогда не был замечен, но и в глазах врагов атаманской власти ничем не опозорил себя: доносами не занимался, перед начальством не ле­безил.

       Вот этого Михаила Перетрухина и удалось атаману и Буценко привлечь для осуществления своего плана. В награду и ему были обещаны казачьи права.

      Атаман и Буценко задумали: надо послать своего, то есть атаманского, человека к нам в отряд. Для этой роли и предназначен Перетрухин. Чтобы мы прониклись к нему доверием, Перетрухин должен для видимости «пострадать» от атамана. Сегодня ночью его арестуют  и для отвода глаз бросят в добринскую «тигулевку». Перетрухину атаман обещал, что в тюрьме будет он жить припеваючи, да и просидит самое большее два — три дня. За это время на квартире его будет сделан обыск, пустят слух, будто нашли у него какие-то листовки. Одним словом, вся Добринская заговорит о Перетру-хине — о том, как он пострадал от атамана, как его из­бивали а тюрьме и как у него нашли большевистскую литературу!

       А дня через три начальство даст Перетрухину воз­можность бежать из тюрьмы. Побег будет совершен ночью. Перетрухин направится прямо к Ефремову с просьбой укрыть его, помочь где-нибудь скрыться, зая­вит, что хочет вступить в Захоперский отряд. Таким образом, удастся установить местонахождение отряда и его командира, а заодно изобличить с поличным Ефре­мова, который давно на подозрении. А из отряда Пере­трухин удерет через день — два.

      Когда сон одолел Буценко, Пелагея Арефьевна вы­тащила из-под его подушки наган и задами _прошла к дому Ефремова. Приходу ее не удивились. Мог ли подозревать Иван Буценко, что его жена давно уже помогает Захоперскому отряду, как многие другие жены иногородних?

      В ту же ночь наган, подаренный атаманом Буценко, отправлен был в займище и взят отрядом на вооруже­ние. Ефремов только качал головой, слушая рассказ Пелагеи Арефьевны о затее с Перетрухиным.

      Наутро, проснувшись с тяжелой головой и опохме­лившись, Буценко хватился нагана, но не нашел его. Жена уверяла, что никакого нагана он ей вчера не пока­зывал. Буценко обшарил весь двор, но револьвера, ко­нечно, не нашел.

       Через трое суток Перетрухин, об аресте которого гу­дела вся Добринская, ночью «бежал» из тюрьмы и по­стучался к Ефремову. Тот выслушал, обещал помочь, кликнул Митькова. Вдвоем они связали мнимого беглеца и доставили атаману.

      Весь план Буценко полетел к черту. Рассвирепевший атаман прогнал его и Перетрухина.

      Пришлось атаману снова поставить караул у своего Дома. С вечера ставни и двери атаманова дома запира­лись наглухо.      Ефремов и Мнтьков, посмеиваясь, рассказывали мне об атаманских страхах. Но не до атамана было сейчас — надо было вызволять из тюрьмы товарищей. Ведь им каждый день грозил расправой!

Категория: Книга Малахова "Хопёр в огне" | Добавил: знакомец (31.12.2011)
Просмотров: 1229 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]