Категории каталога

Природа и люди [27]
Заметки о нашем крае, людях, природе и путешествиях
Город [9]
Городские события и взгляд на Урюпинск приезжих
Станицы и хутора Урюпинского района [32]
История окрестностей города Урюпинска
Хронология развития города Урюпинска [28]
Дневник событий и житейских дел
Рассказы и книга В.Ф. Копылова о революции и казаках [50]
Книги о казаках
Книга Малахова "Хопёр в огне" [30]
Книги о казаках
Книга Евдокимова "Без вины виноватые" [5]
Книги о казаках
Известные люди Урюпинска [1]
Известные люди Урюпинска

Наш опрос

Уехали бы Вы из Урюпинска на ПМЖ при наличии возможности?
Всего ответов: 146

Форма входа

Поиск

Полезное

Главная » Статьи » Книга Малахова "Хопёр в огне"

Глава двадцать пятая. КРАСНЫЙ ФЛАГ НАД ХОПРОМ

                                                              ГЛАВА   ДВАДЦАТЬ  ПЯТАЯ

                                                             КРАСНЫЙ ФЛАГ НАД ХОПРОМ

                                                                                    I

         В это же утро множество людей собралось у ворот хоперской окружной тюрьмы.

         Славное, веселое было утро. Блестел под солнцем свежевыпавший снег, в белоснежном уборе стояли много­численные сады нашего городка. По заснеженным ули­цам шли к тюрьме представители полков, рабочие завода Маркова и консервной фабрики.

         Четко отбивая шаг, подошел наш отряд и выстроился у ворот той самой тюрьмы, которую не так давно пы­тался взять штурмом. Теперь мы пришли сюда как хо­зяева, и наши люди устремились туда, за тюремные во­рота, к товарищам, истомленным долгим заключением, ожиданием кровавой расправы белогвардейцев.

         Гремят оркестры. Легкий ветерок треплет полотнища красных флагов, кумачовый транспарант с наспех наши­тыми на нем буквами: «Привет мужественным борцам!» Его изготовили на рассвете жены заключенных, и теперь он в руках рабочих и казаков выражает единое чувство, охватившее всех, кто пришел к воротам тюрьмы встре­тить освобождаемых товарищей.

        В толпе много жен, детей, родителей заключенных. С радостным нетерпением дожидаются они встречи с близкими, напряженно смотрят на еще закрытые тюрем­ные ворота.

         Клавдия Копаева, Поля Демина, жены Веселова и Иванова стоят в первых рядах толпы, у шеренг моего отряда. Глаза их сияют, лица взволнованы — через ми­нуту они увидят тех, кто так близок и дорог, за чью участь они мучительно беспокоились каждое мгновение минувших томительных месяцев...

        Чудесный, радостный миг!

        Я поддерживаю Клав­дию, ей трудно долго стоять со своим костылем. Щеки ее пылают, в чер­ных глазах блестят сле­зинки. Утирает слезы и Поля Демина.

         А вокруг, едва смол­кают оркестры, вспыхи­вают революционные пес­ни, крики «ура!», воз­гласы в честь Советской власти.

        В толпе я вижу лицо матери и Люси — вчера из Добринской я послал за ними подводу, и они приехали в Урюпинск, по­ спели к нашему празднику. Мать улыбается мне, кивает,  по лицу ее текут слезы — вместо с нами она радуется освобождению моих друзей. Немало пришлось и ей пережить — постоянная тревога за меня, попреки стариков, угрозы хуторского приказного... Постарела, согнулась, бедная, но сейчас на лице ее радостная улыбка. Улыбается и машет мне рукой брат Василий, поддерживающий мать.

          А неподалеку от них — мать Селиванова, Надежда Ивановна, бледная, осунувшаяся, измученная. Взгляд ее устремлен на тюремные ворота, губы крепко сжаты. Не выйдет сегодня из этих ворот ее Саша, не будет осво­божден! Что с ним теперь?

         Об этом думаю и я. Жив ли Селиванов, не распра­вятся ли с ним в Усть-Мсдведицкой, узнав о красном знамени над Урюпинском, о бегстве Потоцкого? Эта не­отступная мысль мучит меня.

         «Надо сегодня же обсудить с товарищами вопрос о том, как спасти Селиванова! — думаю я. — Время по ждет. Дорога каждая минута».

           Как было бы полно счастье, если бы сейчас из ворот тюрьмы вместе со всеми вышел и Селиванов!

         — Идут!

          Мощно звучат приветственные крики. Ворота тюрьмы распахиваются.

         Впереди — Веселов, Демин,  Селиверстов,  Иванов...

         Измученные, исхудалые лица. Впавшие, бледные щеки. Запекшиеся губы. Но у всех, даже у тех, кто еле передвигает ноги, — сияющие счастьем глаза.

        Вот они все — родные, близкие, мужественные! Алексей Селиверстов издали видит жену, улыбается ей, хочет бежать, но Веселов удерживает его — Селивер­стов еще не вполне оправился после раны.

        Клавдия, позабыв о своем протезе, рывком бросается навстречу мужу — спотыкается, роняет костыль на снег, я успеваю подхватить ее, поднимаю костыль, подаю ей...

        Но Селиверстов уже тут, рядом, обнимает жену:

        — Клапя, милая!

        -  Алеша!

         Мы сжимаем друг друга в объятиях.

         Никто не стыдится слез, никто их не утирает. Объя­тия, радостные восклицания, крепкие дружеские рукопо­жатия. И опять прокатывается над площадью «ура!» Кто-то запел песню, несутся крики: «Да здравствует ре­волюция! Да здравствует Советская власть!»

          От имени освобожденных речь произносит Федор Иванов. Он благодарит народ, клянется в верности делу революции, призывает к борьбе. Бороться за власть Со­ветов, за мир, за землю, за свободу — против своры генералов и атаманов, против помещиков и промышлен­ников!

         Клавдия, Селиверстов, Иванов, Веселов, все мы дер­жимся рядом.

         Селиверстов тихо спрашивает о Селиванове: где он? Что известно о нем?

         Рассказываю, что Селиванова перевели в Усть-Медведицкую. В Усть-Медведицкой все еще атаманская власть: Селиванов в опасности!

         -   Алеша, необходимо   придумать   что-то,  немед­ленно. Ты понимаешь? Сейчас же!

         -   Да, да! Спасти Александра!

          Митинг на площади перед тюрьмой пришлось сокра­тить. Мы все спешим в клуб приказчиков, где заняли для себя помещение, чтобы решить вопрос об освобожде­нии Александра. Этого нельзя откладывать ни на ми­нуту. Промедление могло стоить жизни нашего друга,  нашего признанного руководителя, который сейчас нам особенно необходим.

         Ведь нам предстояла огромная работа по созданию органов новой власти, надо было обезвредить ее врагов, которых немало было в Урюпинске. Предстояло решать каждодневно множество вопросов и дел, новых и непри­вычных для нас. Кто же, кроме Селиванова, сможет возглавить нашу группу большевиков, помочь това­рищам разобраться в обстановке, наметить ближайшие задачи?

          Надо действовать быстро, решительно, наверняка!

          У Селиверстова уже сложился план действий.

         —  Где печать и штамп   штаба дивизии, оставленные Потоцким? — спросил он меня,   как только мы уселись вокруг стола в клубе. О бегстве Потоцкого я ему расска­ зал по дороге из тюрьмы.

         Я вынул из кармана мешочек с печатью и штампом, переданные мне Тимофеем Лариным.

          Никому еще не было ясно, к чему ведет Селиверстов.

         Он пояснил. Надо рискнуть. Усть-медведицкий окруж­ной атаман может еще не знать о бегстве Потоцкого. До Усть-Медведицкой не так уж близко. Надо воспользо­ваться печатью Потоцкого — написать от его имени письмо к усть-медведицкому окружному атаману с прось­бой выдать присланному казачьему конвою хоперского большевика Селиванова, над которым Потоцкий, мол, собирается учинить суд в Урюпинске в назидание про­чим большевикам.

         —  Такая просьба со стороны   Потоцкого совершенно естественна! — говорил   Селиверстов. — Ведь Селиванова отправили из хоперской окружной тюрьмы в усть-медве- дицкую. Боялись, как бы его здесь не освободили. Знают его здесь, а не там. Все то, что с точки зрения Потоц­кого   является    преступлением,   Селиванов   совершал   в Урюпинске.   Все   свидетели — здесь.  Усть-медведицкому атаману не должно показаться странным, что Потоцкий хочет судить Селиванова и расправиться с ним именно в Урюпинске. Лишь бы только в Усть-Медведицкой еше не знали о бегстве Потоцкого!

           План понравился. Но с ним надо было спешить.

           Селиверстов продолжал:

          — Несколько  казаков,  якобы от Потоцкого, должны немедленно отрр-зти эту письмо в Усть-Медвеллидую, Че-   тыре — пять, не больше. Разумеется, в форме, при пого­нах. Все честь-честью, чтоб ничем не выдать себя.

            -   У командира   1-го   казачьего   полка есть легковая машина, берусь ее получить, — предложил я.

            -    Замечательно!   Значит   посланные   отправятся   на машине. — Кто напишет письмо? - 

            Я! — отозвался   Селиверстов. — Его   надо перепе­ чатать на машинке — это сделает Клавдия.

           Оставалось решить последнее; кто поедет? С подложным письмом, написанным от имени гене­рала Потоцкого, решили отправить меня, Оленева, Де­мина и Иванова.

          Все, кроме Иванова, были казаки, носили мундиры, брюки с лампасами — им оставалось лишь водворить на прежние места снятые погоны: при Потоцком не разре­шалось хрдить без погон. Но Иванов, портной по про­фессии, был из иногородних.

         Селиверстов, зная находчивость и природный ум Иванова, считал, что присутствие его в конвое будет полезно. Иванов всегда сможет в случае нужды помочь советом товарищам, переодеться же в казачий мундир ему ничего не стоило.

         Послали за шофером машины — казаком 1-го ка­зачьего полка, переговорили с ним и велели сейчас же готовить машину.

         Пока добывали Иванову казачий мундир, пока Демин, Оленев и я нашивали погоны, чистили сапоги, украшали себя медалями и крестами, чтоб произвести наилучшее впечатление на усть-медведицкого атамана, Селивер­стов с женой «оформили» письмо.

         Генерал Потоцкий, атаман Хоперского округа, от имени которого писалось письмо, обращался к усть-медведицкому атаману, свидетельствуя ему свое уваже­ние и прося немедленно выдать присланным казакам преступника Селиванова. Закоренелый большевик этот на протяжении длительного периода времени совершал тяжкие преступления на территории Хоперского округа, и в целях устрашения прочих смутьянов Потоцкий наме­ревается устроить над Селивановым суд в Урюпинске с тем, чтобы тотчас после суда публично повесить пре­ступника на центральной площади города!..

         Подписавшись именем генерала Потоцкого, Селивер- стов осторожно приложил угловой штамп, поставил число и исходящий регистрационный номер, пристукнул круглой печатью и вложил письмо в один из казенных пакетов, принесенных из брошенной канцелярии штаба 7-й дивизии.

         Я, Иванов, Демин и Оленев, вооруженные револь­верами, при шашках, с погонами на плечах, садились в довольно потрепанный автомобиль с открытым верхом. За рулем сидел давно водивший эту машину казак.

         Матрена Оленева долго не выпускала широкую руку мужа: кто знает, вернется ли он? Только свиделись после долгой разлуки — и опять расстаются! Не то страшно, что он уезжает сейчас в Усть-Медведицкую. Если все благополучно сойдет — через день вернется! А что, если атаман в Усть-Медведицкой уже знает о бегстве Потоц­кого? А если он догадается, что письмо подложное, что казаки, привезшие это письмо, приехали не от Потоцкого, а от большевиков Урюпинска?

        Не вернуться тогда никому из них!

        — Ну, счастливо!

        -  Ни пуха   ни пера, — пошутил   Селиверстов, пожи­ мая мне напоследок руку.

        -  Алеша, ты бы шел домой отдохнуть. На тебе лица нет! Селиверстов только махнул рукой:

         -  Селиванова привезите... А мы сейчас будем соби­ рать народ — надо начинать работу...

                                                                              II  

          С той поры как Селиванова перевели в устъ-медведицкую тюрьму, счет времени был им потерян.

         Больной, разбитый, лишенный сил, он лежал, вытя­нувшись на жестких нарах в темной, почти вовсе без света, тюремной камере, чувствуя над собой давящий низкий потолок.

          Он так и не знал — одного ли его перевезли из хо­перской окружной тюрьмы в усть-медведицкую или всех арестованных участников ноябрьского восстания?

         Что происходит на Дону? Что — в Москве, в Петро­граде? Неизвестность томила, мучила. Из-за того, что не было никаких известий с воли, пребывание в одиночке "превращалось в пытку.

         Невыносимо болела грудь. Его почти не лечили — продержав несколько дней в тюремной больнице, пере­вели в одиночку.

        Пищу приносили нерегулярно — отсчитывать сутки по этому признаку было невозможно.

        Однажды он попросил света и книг. Ему отказали. Тогда он решил, что начнет «перечитывать» уже знако­мые книги мысленно — вспоминать страницу за страни­цей. «

         Воображаемое» чтение на время хоть и отвлекло его, по утомило. Чувствовал он себя все хуже...

         Неужели смерть? Смерть, когда повсюду побеждает то дело, ради которого боролся он вместе с самыми близ­кими товарищами? Смерть, когда только теперь стоит жить, когда жить так интересно, увлекательно! Умереть и не знать, что происходит в стране,— не дожить до торжества дела, которому посвятил всю свою жизнь, все свои мысли, чувства!

        Ни за что!

        Однажды заскрежетал тяжелый засов на дверях и прозвучал приказ:

        -  Встать! Выходи!

         Он поднялся.   Куда   выходить?   Зачем?   Попробовал спросить пришедших за ним двоих казаков.

         Один из них рассмеялся:

          -  После узнаешь, когда поведут вешать!

          -   Вешать-то не сейчас,— серьезно пояснил другой.— Еще поживешь   малость. Генерал   Потоцкий соскучился по тебе. Полюбоваться на тебя желают их превосходи­ тельство!  

          -  Ладно!   Будет гутаритъ. Помалкивай! — предосте­ рег первый казак.

         Потоцкий? Значит, повезут в Урюпинск? Если казак не врет, Потоцкий вытребовал Селиванова. Зачем, об этом можно не спрашивать. Ну, что ж! Он покажет, как умирают большевики!

         Он вошел в тюремную канцелярию с поднятой голо­вой и, едва переступив порог, остановился в изумлении. Начальник тюрьмы и адъютант окружного усть-мед-ведицкого атамана, тот самый, что принимал Селива­нова, когда его привезли из Урюпинска, беседовали здесь с несколькими казаками.

        Но кто они — эти казаки! Селиванов едва не вскрик­нул

        Портной Иванов — большевик Иванов, которого Се­ливанов оставил в тюрьме, — Иванов, который иначе и не одевался, как в вековечный свой залатанный пиджа­чок, — в новеньком казачьем мундире, в брюках с лам­пасами, при погонах, с какими-то медалями на груди, с шашкой на ремне, — в независимой позе стоял рядом с начальником тюрьмы!

        Держась за спинку потертого стула, в таком же ка­зачьем мундире и тоже с погонами на плечах браво вы­пячивал грудь Матвей Демин, урюпинский большевик!

         С Деминым, так же как и с Ивановым, Селиванов попрощался в общей камере хоперской тюрьмы.

        И вот этот самый Демин с черными курчавыми, за­вивающимися волосами, торчащими из-под фуражки, усатый, с фельдфебельскими погонами как ни в чем не бывало беседует о чем-то вполголоса с адъютантом усть-медведицкого атамана!

        Но самым ошеломительным было то, что тут был и старый друг, бежавший по настоянию Селиванова из хоперской тюрьмы, чтобы попытаться освободить осталь­ных арестованных.

        И он — при погонах и даже с крестиком на груди-ни дать ни взять верный слуга атамана!

                                                                              III  

         В ожидании Селиванова я более всего боялся, что при виде друзей Александр каким-нибудь неосторожным возгласом или движением выдаст нас и себя.

         До сих пор все шло как нельзя лучше. До Усть-Мед-ведицкой мы благополучно добрались на стареньком автомобиле, хотя на ухабистой дороге, совсем не приспо­собленной для автомобильного транспорта, нас немило­сердно швыряло.

       Усть-медведицкий атаман принял нас благосклонно. О бегстве Потоцкого он еще ничего не знал. Подложное письмо не вызвало у него подозрений. Он рад был пред­стоящей расправе над опасным большевиком и тут же поручил своему адъютанту отправиться с нами к началь­нику тюрьмы и передать нам Селиванова.

        - Берите его от меня и вешайте на здоровье!

         Вместе с адъютантом мы доехали на машине до тюрьмы, вызвали начальника, переговорили — начальник распорядился привести Селиванова. Оставалось послед­нее — встретить его и усадить в машину. Но вот этого-то последнего я и опасался. Слишком неожиданная встреча предстояла Селиванову. От него требовалось огромное присутствие духа, чтоб удивлением своим не провалить всю затею!

          Я стоял у окна, выходившего на тюремный двор, напротив двери, в которую должен был войти Селиванов. Мне хотелось первым встретиться с ним глазами, чтоб выражением глаз, неприметным движением пальца у губ подсказать необходимость молчания. Я решил: как только Селиванов покажется на пороге, будто невзначай приложу палец к губам — Селиванов поймет!

         И вот ввели Селиванова. Вид его так меня поразил, что я забыл о своем намерении.

         Свет из окна падал прямо на фигуру, застывшую на пороге. Лицо Александра было мертвенно бледно. Мяг­кая каштановая бородка, окаймлявшая лицо, отросла и сбилась. Руки дрожали. Гимнастерка на нем была рва­ная и грязная.

       —  Что  это?   Как? — пораженный,   тихо   спросил он, переводя блуждающий взгляд с одного на другого.

          Сам того не ведая, положение спас адъютант окруж­ного атамана:

         -  Молчать! — Он топнул ногой. — Не разговаривать!

         Подал голос Оленев:

         -  Сажать  его   в   машину,  ваши  благородия, да и везти. Отвезем в Урюпинск, там с ним поговорят.

         Перехватив, наконец, взгляд ошеломленного Селива­нова, я, глядя в упор на него, подтвердил:

         —  В Урюпинск надо его скорей.

         Селиванов на мгновение закрыл глаза: неужели спа­сение?

         Мы вывели его и усадили в машину между мною и Оленевым. Иванов сел напротив. Демин — рядом с шо­фером. Все четверо обнажили шашки. Я и Оленев вы­нули из кобур наганы.

       -  Не убежит! — кивнул адъютант.

        -  Трогай, Сергей! — крикнул Оленев шоферу.

        Тот дал газ, и машина, рванув, выкатилась со двора.

        —  Полный   ход! — негромко    скомандовал   Оленев, когда    ворота     тюрьмы    остались    позади. — Нажимай вовсю!

        Демин, решив, должно быть, что уже нечего притво­ряться, стал засовывать шашку в ножны.

        Я рассердился:

        — Ты что, Матвей, соображаешь? Вынимай скорей шашку! Пока от Усть-Медведицкой не отъедем, чтоб все было по форме! Заметят, еще остановят! — И, сжав руку Селиванова, проговорил: — Держись, Саша! Потом объясним! Урюпинск наш. Только молчи, рта не рас­крывай!

         Селиванов радостно улыбнулся глазами и с любовью посмотрел на своих конвоиров с их грозным вооруже­нием.

         Автомобиль выехал на главную улицу станицы. Мы придали лицам суровое выражение. Селиванов при каж­дом толчке стискивал зубы и закрывал глаза. Промель­кнула площадь с церковью и домом правления станич­ного атамана. Потянулась бесконечная прямая улица, вся в садах, опушенных снегом.

         Собаки, не привыкшие к автомобилям, диким лаем сопровождали мчавшуюся машину.

        - Давай! Нажимай! — подгонял Олснев.

         Вот и окраина. Последние сады за заборами. Послед­няя на отлете полуразвалившаяся хатенка какого-то за­худалого казака. Дорога пошла степью, покрытой снегом.

        Теперь можно обнять друга, крепко пожать ему руку. Демин, сидевший впереди, рядом с шофером, тянулся к Селиванову через спинку сиденья. Мы с Оленевым ста­рались поддержать его при толчках, но ехать медлен­нее не решались.

        Иванов, вытащив из кармана кусок сала с хлебом, предлагал ему закусить — небось наголодался в тюрьме!

        Селиванов пытался расспросить, что произошло в Урюпинске? Какие новости из Москвы и Питера? Каким образом удалось товарищам войти в доверие к усть-мед-ведицкому атаману? Как Селиверстов?

        Но  отвечать не пришлось. И километра не отъехали от станицы, как услыхали   позади топот копыт. Я обер­нулся — конный отряд казаков человек в десять мчался со стороны Усть-Медведицкой, пытаясь догнать машину.

        — Погоня!

         Казаки гнали коней вовсю. Ухабы и колдобины на дороге помогали им, замедляя ход машины и сокращая расстояние между нею и казаками.

        Очевидно, каким-то образом усть-медведицкий атаман узнал правду, едва только машина отъехала от станицы.

        После стало известно, что как раз в тот момент, когда наша машина промчалась мимо правления станичного атамана, юнкер, удравший ночью из Урюпинска, до­кладывал усть-медведицкому атаману о бегстве Потоц­кого. Атаман понял, что его обманули.

        - Сергей, нажимай! Давай! Жми! — умолял  Демин, сидевший рядом с шофером.

        Но шофер и сам знал, что ему, как и всем прочим, не сдобровать. Если отряд казаков настигнет их —тогда качаться им на виселице!

        Машина отчаянно подскакивала, дергалась и, скрипя, стуча, мчалась по отчаянной дороге. Расстояние между нами и казаками оставалось, тем не менее, почти неиз­менным.

        Вырваться вперед, скрыться из глаз гнавшихся каза­ков не удавалось. Кони и автомобиль шли почти с одной скоростью.

        Я увидел, что от казачьего отряда отделился всад­ник. Бешеным галопом конь его вырвался далеко впе­ред. На скаку казак прицеливался из карабина.

        Движением руки я заставил Селиванова согнуться, и тотчас мы с Оленевым, открыли стрельбу по всаднику. Пуля казака пролетела над головой Селиванова и, не за­дев сидевших впереди Демина и шофера, пробила ветро­вое стекло.

        Наши пули попали в цель: казак свалился с лошади. К нему подскакали его спутники, остановились, спрыгнув с коней, стали поднимать не то раненого, не то убитого. Похоже было, что охота гнаться за автомобилем у них пропала.

         Как бы там ни было, расстояние между ними и авто­мобилем начало быстро увеличиваться. Еще несколько минут —и преследователей уже не было видно.

         Едва показался Урюпинск, мы сорвали с себя погоны.

        Уже стемнело, когда Сергей остановил машину у подъезда переполненного народом клуба приказчиков. Здесь постоянно толклись представители полков гарни­зона, рабочих, жителей города.

        Когда   Селиванов,   поддерживаемый   друзьями,   поднялся по лестнице, Селиверстов   горячо расцеловал его. Большая часть собравшихся   знала Селиванова и встре­тила его громовой овацией.

        Товарищи просили Селиванова выступить, но он не в силах был это сделать. Произнеся несколько слов привет­ствия, он сел, тяжело дыша, бледный, как бумага. Одна­ко обещал выступить, как только немного поправится.

        На той же машине, на которой ездили в Усть-Медве-дицкую, мы отправили Селиванова домой, к Надежде Ивановне.

         Дня через три в клубе приказчиков состоялось собра­ние для выборов Ревкома, и я назвал первой кандида­туру Селиванова. Кроме него, была избрана в Ревком I вся наша большевистская группа. В состав Ревкома во­шли также представители казачьих частей — Глухов, Кутырев, Инякин, Оленев, Варков, Редин, Митин, Федякип, Хвастунов, Чернов и рабочие города — Короткое, Бурцев, Ястребов. Часть этих людей мы не знали — среди них потом оказались эсеры, меньшевики, поведшие в ка­зачьих полках свою предательскую работу.

         Первый Урюпинский Ревком был избран.

        На этом собрании Селиванов выступил с большой речью, горячо принятой народом.

                                                                          IV  

        Красный флаг развевался над зданием, где недавно еще находилось правление окружного атамана. Ныне здесь помещался Военно-революционный комитет Хопер­ского округа.

        Вскоре мы собрали всех членов нашей большевист­ской группы и избрали Окружной комитет Российской социал-демократической партии (большевиков). В него вошли Селиванов, Селиверстов, Веселов, Демин, Ко-паева, Иванов, Юркин, Петрова и я. Комитет немедля начал работу в частях гарнизона, среди казаков и ино­городних округа. Это было трудное дело, в котором мы постоянно сталкивались с действующими среди казаче­ства агентами кзлединской контрреволюции, с эсерами и меньшевиками.

         Время было трудное для всей страны: шли пере­говоры о мире с немцами, Советское правительство орга- низовало борьбу с калединской, дутовской, корниловской контрреволюцией, с контрреволюционной Украинской радой.

         На Дону положение было сложное, опасное. Потер­пев поражение в своих первых открытых выступлениях против Советской власти, Каледин приступил к формиро­ванию регулярной белой армии. Главнокомандующим этой так называемой добровольческой армии был назна­чен Корнилов. Вокруг пего объединилось контрреволю­ционное офицерство, юнкера, кулацкая часть казаче­ства. Казачья атаманская верхушка вовлекала в белую армию обманутых лживыми баснями станичников.

         Карательные отряды свирепствовали в станицах, на­ходящихся под властью «войскового правительства», мо­билизовали казаков, забирали копей, продовольствие, подводы.

         Агенты контрреволюции организовали восстания в тех станицах и округах, где утвердилась Советская власть, устраивали бандитские налеты на ревкомы, уби­вали революционных казаков.

        Но в этот период донской контрреволюции пришлось отступить перед напором отрядов Красной гвардии, дви­нутых Советским правительством на юг, на борьбу с Ка­лединым, из центра, и местных рабочих отрядов. Соеди­нившись с революционными казаками, они нанесли Ка­ледину ряд поражений.  

        В начале февраля незадачливый донской диктатор покончил жизнь самоубийством. А в конце февраля Ро­стов и Новочеркасск были в руках красных войск, и власть в них принадлежала Военно-революционному ко­митету. «Добровольческая армия», сбежавшая в Сальские степи, продолжала свой «драп» на Кубань.

        Однако победы красногвардейцев над калединцамп отнюдь не обозначали прекращения гражданской войны на Дону. Классовая борьба малоимущих казаков и ино­городних со станичными богатеями принимала все более острые формы.

        Надежды контрреволюционной части казачества на гибель Советской власти подогревало начавшееся наступ­ление армии Вильгельма II и оккупация ею украинских губерний.

        Урюпинские большевики, зная положение на Дону, лихорадочно работали над укреплением Советской власти в округе, вылавливали вражеских агентов, подавляли кулацкие мятежные вспышки в округе и соседних районах.

       Особое внимание уделяли агитационно-пропагандист­ской работе.

       Душою ее был Селиванов. Он быстро поправился. Уже через неделю после освобождения, глядя на него, никто не сказал бы, что этот человек совсем недавно пе­режил побои, мучительное заключение, смертельную опасность. Он был энергичен, весел, с утра до ночи ра­ботал в Окружкомс и Ревкоме, с головой уйдя в органи­зационную и агитационно-пропагандистскую работу.

        Дело захватило его, во все наши дела он вносил боевой дух, отдавал партии все свои знания, всю страсть революционного бойца, все силы души без остатка. В феврале в Урюпинске уже выходила газета — пер­вая газета в Хоперском округе. Она называлась1 «Дон­ская Правда» — орган агитационной комиссии больше­вистских организаций Хоперского и Усть-Медведицкого округов. Издавалась она Военно-революционными коми­тетами этих двух соседних округов, печаталась в Урю­пинске.   

         Председателем агитационной комиссии был Сели­ванов.

         Редактором газеты по нашему округу был Селивер­стов, по Усть-Медведицкому — А. Савостьянов. Красный флаг развевался и над зданием, где мы сов­сем недавно договаривались с усть-медведицким атама­ном о «выдаче» Селиванова. Кумачовое полотнище было поднято над десятками станичных правлений.

         Революционная весна пришла на Хопер, она расто­пила снега и льды и широким половодьем бушевала в станицах и хуторах.

        Мне с моим отрядом не приходилось подолгу сидеть в Урюпинске, в реальном училище, где мы размещались. Выросший и дисциплинированный отряд часто мчался из Урюпинска для ликвидации контрреволюционного вы­ступления где-нибудь в округе или за его пределами, производил поиски оружия в станицах и хуторах, вылав­ливал вражеских лазутчиков.

        А когда я возвращался в Урюпинск, куда перебралась и Люся, спешил к Селиванову поделиться впечатлениями о том, что повидал в станицах и хуторах округа, рассказать о настроениях казаков, получить от Александра со­веты и указания, всегда умные и ценные.

        В эти месяцы к нам в Урюпинск приезжало множе­ство новых людей, посланцев большевистских организа­ций Воронежа, Царицына, Москвы.

        Запомнилась мне приятная встреча с приехавшими из Новохоперска Леонидом Репой и Михаилом Буханцевым. Эго были те самые подпольщики-большевики, к которым когда-то давал мне явку Огнев.

         Помянули с грустью Алексея Митрофановича. Я рас­сказал товарищам, как напрасно искал их в Новохоперске в 1916 году.

         Репа и Буханцев были рабочими, боевыми рево­люционерами. Они хорошо помогли нам в агитаци­онной работе среди казачества, особенно — Репа. Он был отличный агитатор, и казаки, все еще недоверчиво слу­шавшие речи иногородних, прислушивались к выступле­ниям Репы с интересом и вниманием.

         Поездив по округу, поговорив с казаками, Репа ска­зал мне перед отъездом:

        - Смотрите, друзья, держите ушки на макушке... Не нравятся мне кое-какие из ваших станичных да хутор­ских ревкомовцев. И разговоры их не нравятся... Пригля­дывайте — не снюхались бы с белогвардейцами.

        Я и сам замечал оживление контрреволюционных эле­ментов, притихших было, а теперь снова поднимающих голову. Осмелели богатые казаки, попы, старые служаки из вахмистров и урядников, разные атаманские подпе­валы.

        Подозрительна была возня эсеров — членов окруж­ного Ревкома во главе с Рединым и Иваном Киляко-вым, поведение учителей реального училища Краснова и Глазкова, устраивавших какие-то «экскурсии» старших реалистов за город.

        Как-то, возвратившись из очередной поездки, я зата­щил к себе в реальное училище Селиванова, чтобы пого­ворить с ним по душам.

       Рассказал ему о своих опасениях, о тех фактах, кото­рые наблюдал в станицах и хуторах. Казаки возвратив­шихся с фронта полков, самовольно разъехавшись домой, по станицам и хуторам, увезли с собой холодное и огне­стрельное оружие, ручные гранаты. Все это попрятано.

       - Ты не думай, что речь идет только о личном оружии. Вот казак восемнадцатого полка Чернышев расска­зал мне, что урядник Михаил Семенов из станицы Добринской увез из полкового склада на парной фур­манке двести винтовок, несколько ящиков патронов да пулемет «кольта» в придачу. Все зарыл у себя в саду в Добринской, Чернышев сам ему помогал.

        -  А ты что сделал? — живо спросил Селиванов.

        — Послал Фролова — моего помощника — с несколь­кими бойцами отобрать оружие, а Семенова арестовать. Чернышева зачислил   в   отряд — будет работать у меня разведчиком по таким делам. Да ведь это не единствен­ный случай. Оружия   всюду   полным-полно,   и   никто не знает, как и кем оно будет использовано. Сами помогли контрреволюции вооружиться...

          -    Да... дела... — хмуро и встревоженно сказал Сели­ванов.         

          -Надо провести через Ревком приказ об изъятии и сдаче   оружия...  Под   страхом   строжайшей   ответствен­ ности...

          -  Эсеры и меньшевики на дыбы встанут. Ведь это они и организовали самовольную демобилизацию полков и увоз оружия...

         -  Ну,   им-то   глотку   заткнем. Церемониться не бу­дем...  

         —  Да это не все. По станицам и хуторам вовсю идет контрреволюционная  агитация. Действуют тут и  специ­ альные агитаторы, но они не так сильно влияют на ка­ заков,   как   старики   да   казачки,   подученные местными кулаками и попами. Тех, кто стоит за Советскую власть, знаешь, как называют! Изменниками отечества! Христо­ продавцами!   Отщепенцами!   Это   говорят  старики роди­ тели, жены! Доходит  до  драк с родителями, до дележа имущества.  Бывает, жены выгоняют мужей из дому,  а старики родители — сыновей! Вот зто, брат, агитация по­ чище всякой другой. Немалая часть казаков на нее под­ дается. А ведь оружие с ними! Вот о чем надо подумать!

         Решили вынести все эти вопросы на обсуждение Окружкома, разработать и быстро осуществить необхо­димые меры.

       Мы и не представляли во время этой беседы, на­сколько близка опасность контрреволюционной вылазки в Урюпинске.

        А она уже висела над нами.  

Категория: Книга Малахова "Хопёр в огне" | Добавил: знакомец (01.01.2012)
Просмотров: 1816 | Рейтинг: 2.0/1 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]