ГЛАВА  ЧЕТВЕРТАЯ

                                                                                  ВСТРЕЧИ  

                                                                                        I  

     Дни мои мало чем отличались один от другого. Чуть свет я уходил в кузню к дяде Ивану и до полудня только и знал, что бил молотом по раскаленному, брыз­жущему красными искрами железу на наковальне.

  В полдень, если не было срочной работы в кузне, бежал в нашу хатку в саду. На скорую руку обедал там со Спириным: варили борщ в чугунке, пшенную кашу, картошку, иногда взвар из сушеных фруктов.

    Уезжая в Добринскую, старик Спирин оставил сыну малую толику денег из вырученных от продажи хозяй­ства. На них мы и жили.  В иные дни забегал я проведать мать — и опять на работу. К заходу солнца, когда дядя Иван вешал на дверь кузни замок, я шел домой. И тут-то после ужина начиналось самое главное, то, что было вроде награды за прожитой день — занятия и беседы со Спириным.

   После арифметики или географии начинался у нас задушевный разговор. Ваня рассказывал о борцах за народное дело, постепенно объяснял мне, какие партии существуют в России, чем они отличаются одна от дру­гой, знакомил меня с историей революционного движе­ния в.России.        

   Беседы наши были самые простые, понятные. Я знал много казачьих песен и любил   попеть.   Осо­бенно нравилась мне песнь об Ермаке, и нередко, сидя на табурете у заиндевевшего окна, я напевал вполголоса:

                                                  Ревела буря, дождь шумел,

                                                  Во мраке молнии блистали,

                                                  И беспрерывно гром гремел, 

                                                  И ветры  в дебрях бушевали... 

                                                  Ко славе страстию дыша, 

                                                   В  стране  суровой  и угрюмой. 

                                                  На диком бреге Иртыша Сидел  

                                                  Ермак,  объятый  думой...  

  - Ты  что  сейчас   пел? — спросил   как-то   Спирин, когда я замолк.  

  -    Как что? Песнь об Ермаке Тимофеевиче...   

  -   А кто сочинил ее — знаешь?  

   -   Откуда ж мне знать! По всем станицам поют ее. Казаки, должно быть, и сочинили.  

   -  То-то, что не казаки. — А кто ж?

   -  Не казаки ее сочинили, — повторил Спирин,— и не на Дону она родилась. Рылеев  сочинил  эти  слова.  Ты имя это запомни — Рылеев!  Кондрат   Федорович!   Рус­ский поэт. Петербургский.      

   - Рылеев... Так он в Петербурге  живет?  Молодой? Старый? -        

    Живет! — усмехнулся Спирин. — Нет, брат, уж он восемьдесят лет, как помер. Да не своей смертью помер.Повешен!

   Слова Вани меня взволновали: —   Как это так повешен? Да кто ж мог повесить его? Такого человека? За что?

   —   Именно за то его и повесили, что был такой чело­век! Повесили не одного, а вместе   с   товарищами. Кто повесил? Кому же вешать, как не царям! Царь и пове­ сил! За то, что Рылеев со своими друзьями восстал про­ тив самодержавия...

   В тот вечер опять засиделись до петухов: Спирин рас­сказывал мне о восстании декабристов, о повешенных царем Николаем I Рылееве, Пестеле, Каховском, Бесту­жеве, Муравьеве-Апостоле, о сосланных на каторгу, о забитых шомполами солдатах.

   Уже перед самым рассветом, подставляя, как всегда, к койке скамью и готовя постель, пораженный трагической судьбой повешенных, охваченный жалостью, я воскликнул: —   Ох, страшно им было помирать! Жалко их как! —   Ну, нет, это ты, брат, не понял еще! — горячо ото­ звался Спирин. — Не жалеть о таких людях надо, а за­ видовать им! И не страшна была им смерть — умирали, как герои!  

   - Завидовать?

   - А ты как  думал?   Ведь    они   за   свободу   гибли. Счастье того, у кого такая судьба! Долго они проживут в народной памяти!

   Долго я еще не мог уснуть — все раздумывал над этими словами Вани.

   В другой раз возникал у нас разговор про знамени­тую речь ткача Петра Алексеева перед царскими судь­ями, о жертвах расстрела 9 января.

                                                                         II  

   Этой зимой еще раза два приезжал Алеша. Опять всю ночь горела лампа в нашей хатке в эти приезды, до рас­света шли наши беседы. Я говорю «наши», хоть и не ре­шался еще высказывать свое мнение; но я уже понимал почти все, о чем говорили, — сказывались месяцы сов­местной жизни со Спириным.

   Плохие вести привозил Алеша: о разгроме москов­ского рабочего восстания, о карательных экспедициях и смертных казнях. И никогда не забывал передать Ване слова и советы Огнева: духом не падать!

   Весной Селиверстов сообщил,   что   Огнев   уехал   на время в Воронеж, вернется — приедет в Липяги. Однажды вечером,  после захода  солнца,   придя   из кузни домой, я увидел у нас незнакомого человека.

   — А, вот и Коля, знакомьтесь! — сказал Спирин. Огнев оказался проще, доступнее, чем прежде он мне представлялся. Мне ведь казалось, что человек, о кото­ром с таким уважением говорят Спирин и Селиверстов,— всезнающий, всепонимающий, умеющий судить обо всем и подсказывающий, как поступать, — должен быть важ­ным, немногословным. Почему-то казалось, что и улы­бается он не часто. А Огнев с первого же знакомства пленял своей простотой, легкостью в разговоре, доброй улыбкой, с которой глядел на меня.

    Все понравилось мне в Огневе — и плотность ладно сбитой фигуры, и внимательные, ласковые глаза, и бо­родка лопаточкой, которую он зажимал в кулак, слушая собеседника.

   Он умел не только слушать, но и заставить собесед­ника разговориться. Стал расспрашивать, о чем говорят казаки — ведь кузня на хуторе была своего рода клубом. Здесь задерживались проезжие — подковать коня или просто погутарить у кузни с казаками, попыхивающими своими цыгарками или трубочками.

   Особенно интересовали Огнева настроения наших со­седей — успенских, краснопольских и солонских крестьян. Спирин, бывая в этих селах, наблюдал уныние, запуган­ность крестьян.

    Огнев только что приехал из Воронежа. Там шли су­дебные процессы над крестьянами — участниками аграр­ного движения. Крестьян судили за захваты помещичьих имений, увод скота, поджоги усадеб. Одни из них еще находились в тюрьмах, ожидая суда, другие, уже приговоренные к различным срокам каторжных работ, ждали отправки в Сибирь.        

   Немало крестьян из Успенки, Краснополья и Солонок томились в хоперской окружной тюрьме. Огнев доказывал Спирину необходимость продолжать работу среди крестьян этих сел.  

   - Почва там подготовлена. Агеевых еще не забыли. Народ, как-никак, распропагандирован. Да у скольких семейств сыновья и отцы арестованы! Задача в том, чтоб не дать людям пасть духом. События пробудили,-расше­велили их, важно, чтобы не впали опять в спячку, не сложили руки! Пусть реакция сейчас торжествует, борьбу надо продолжать. Значит, надо продолжать будить со­знание людей, поддерживать в них веру...

   Я вслушивался в слова Огнева, всматривался в его лицо и думал о том, как верно и хорошо все, что он го­ворит! Ясная голова у Алексея Митрофановича — все ему видно, все понимает! Недаром Спирин к каждому его слову прислушивается.

   Недавно еще не было у меня большего авторитета на свете, чем Спирин. А приехал Огнев — и Спирин стал только учеником Огнева. А ведь Огнев сам, небось, у кого-то учился! Вот бы поглядеть учителей Огнева да послушать их. То-то, должно быть, люди!

  Приезд Огнева не остался незамеченным. Рано утром Спирин проводил Алексея Митрофановича, а днем в кузню зашел сын хуторского приказного Васька Кадуш-кин, с которым в детстве мастерил я гнездо на вершине дуба.

  Теперь мы встречались редко. Возможно, Васька к этому времени уже осознал, что молотобоец из хуторской кузницы не пара ему.

   Васька уже начинал франтить, лихо заламывал на­бок папаху или фуражку, из-под которой выглядывал щегольской чуб, покуривал цыгарки тайком от отца, на­чинал поглядывать на девчат.

   Он заглянул в кузню в тот момент, когда работы не было и дядя Иван отлучился.

  -  Жив-здоров!

  -  А, Василь! Здорово! Входи.  

  -  Все куешь? — кивнул Васька на молот.

  -  Ничего не поделаешь. Надо, — вздохнул я.

   - Что не гуляешь? И вечерами никуда не ходишь?

   - Некогда.

   - И Спирина не видать.

   -  Дома сидит. —   Гостей принимает? Я насторожился.      

   -  Говорят, вчера кто-то к вам приезжал. Дядька ка­ кой-то? А... Этот...— сказал я равнодушно.— Это знакомый Ваняткиного отца, Василия Ивановича. Он   и   не знал, что Василий Иванович уже не живет здесь. Хотел пови­дать его.

   - Это кто ж такой? — продолжал допытываться сын приказного. «Отец, что ли, его   подослал    выпытать,   кто   приез­жал?» — мелькнула у меня мысль. Не   растерявшись,   я придумал ответ:

   - Греков его фамилия. Федор Петрович. Ему Ваняткин отец денег должен остался. Вот он и хотел с него получить. Да разве теперь' получит! Ух, и пьет, говорят, Василий Иванович!  

    Васька смотрел недоверчиво. Шагнул поближе и ше­потом, хотя в кузне никого, кроме нас, не было, про­изнес:

    — А верно, что Ванятка Спирин недозволенные книги читает? Не замечал? «Так и есть — отец подослал», — решил я.

    - Кто? Ванятка читает? — стараясь говорить спо­койно, переспросил я. — Читает. Он вслух мне читает. Ты приходи, послушаешь. Такие, брат, занятные истории. Интересно!

    Вечером я рассказал Спирину о разговоре с Кадуш- киным.

   —   Его отец подослал, разузнать. Не иначе.

   —   Разумеется, — кивнул Спирин. — Ну, да ты моло­ дец, брат. Хорошо ему отвечал.

    Спирин порылся в ворохе измызганных, растрепанных книжек в корзинке и извлек из нее одну, под названием «Приключения Шерлока Холмса».

    - Вот как будто подходит. Пусть Васька Кадушкин пожалует в гости. Мы ему почитаем это. Может потом докладывать своему батюшке!

     И положил «Приключения» на самое видное место на краю стола. А свои книжки и тетрадки упрятал по­ дальше.

    Дня через два вечерком Васька явился, сказал, что зашел навестить, посидеть. Глупо ухмыляясь, шарил блудливым взглядом по комнате — видимо, получил чет­кие наставления от отца.

   — Почитываете? — кивнул Васька на книгу.

   - Почитываем, — подтвердил   Спирин. — Что ж еще вечером делать? Посиди, послушай, может, понравится. 

   И, взяв книгу, стал вслух читать.

     Ваське так понравилось, что он стал просить книгу домой. Спирин поломался для виду, сделал вид, будто дает нехотя, но в конце концов уступил, и в тот же вечер Васька унес книжку домой — показывать отцу, какие книги читает Иван Спирин в своей хатке.

    Хуторской приказный, видимо, успокоился. Предосу­дительного, революционного в похождениях сыщика не было ничего. Васька говорил, возвращая книгу, что отец сам с интересом прочел ее.

    Больше он к нам не приходил.

                                                                             III  

    Огнев еще раз приезжал вместе с Селиверстовым. Как всегда, беседовали вчетвером до полуночи. На этот раз и я отважился время от времени вставлять свои за­мечания, и Селиверстов, кивнув на меня, сказал Спирину:

    —   А Николай растет!

    —   Подкову руками гнет. Одно слово, молотобоец! — согласился Спирин.

    —   Да я   не   об   этом, — улыбнулся   Селиверстов. — Я в другом смысле.

     —   Знаю, знаю. — Спирин был польщен тем, что то­ варищи хвалят его ученика.

     Алексей Митрофанович в то время считал главной задачей поддерживать связи со своими людьми в хуто­рах и станицах.

    Его беспокоило, что в нашем станичном центре, в Добринской, не велось никакой работы. А между тем в Добринской — немало бедноты, батраков из казаков, ра­зоренных расходами по снаряжению сыновей на действи­тельную службу, семей казаков, погибших на войне. Среди них и надо было искать опоры.

   Надо поехать в Добринскую, попытаться найти под­ходящих людей.

    Конечно, очень удобно было бы съездить Спирину. В Добринской проживает его отец, и предлог для по­ездки — свидание с отцом — не может вызвать подозре­ний ни у кого. Но, узнав о том, что хуторской приказ­ный подсылает своего сынка Ваську разузнать, как жи­вет Спирин, что за люди к нему приезжают, не читает ли он недозволенные книги, — Огнев призадумался.

   Нет, мысль о поездке Спирина в Добринскую надо оставить. Ясно, что хуторской приказный не собственным умом дошел до слежки за Спириным. Не иначе, как ему предписано это станичным атаманом из Добринской, а тому, видимо, дали указание из Урюшшска. Приезд Спи­рина в Добринскую может обратить на себя внимание станичных властей. А тогда ничего не сделаешь.

    Но кому же поехать?

    - Алексей Митрофанович, — неожиданно для самого себя, срывающимся голосом проговорил я. — Давайте я схожу в Добринскую... Что надо, я сделаю... У меня, в Добринской дядя живет, Киреев Семен Давидович, брат матери... Что ж из того, что племянник в гости к нему зайдет? Никому и не подумать ничего...  

    - Дядька твой — кто? Чем занимается?

     - Плотник и хороший столяр.

     Огнев внимательно, испытующе   посмотрел   на меня, подумал.

   -  Ну, что ж, сходи, — усмехнувшись, сказал он. — Только вот что, друг мой милый: делать тебе  там   пока ничего не надо. Погостюй у дядьки, послушай, о чем ка­ заки говорят, посмотри, кто к   твоему Семену Давыдо вичу заходит, познакомься с людьми Только смотри, - погрозил он мне пальцем, — никаких «крамольных» раз­ говоров ни с кем не вести. Соври дядьке, что хочешь в батраки   наняться,   порасспроси,    много   ли   в  станице батраков,    словом —прощупай      почву.     И    больше — ни-ни. Что узнаешь — расскажешь Ивану Васильевичу,— кивнул он на Спирина, — а он сам решит, с кем из добринцев завязывать связи. А потом видно будет. Найдется надежный человек — снесешь ему кое-что для   душеспа­ сительного чтения.

     Пачка листовок, которые Огнев и Селиверстов   при­везли с собой, уже была спрятана в нашем тайнике..                                                                               IV     

   Я вышел из Липягов на рассвете и часам к восьми утра был уже в Добринской. Зашел к дяде Семену Да-выдовичу. День был воскресный, Семен Давыдович не работал, обрадовался племяннику. Сразу стал он угова­ривать меня бросить Липяги, кузницу и переселиться к нему в   Добринскую — помогать   в   плотничном   деле   и  учиться столярному ремеслу.  

    — Будешь жить у меня все равно, что в своей семье, при  деле. Работы много, один не справляюсь, помощников нет.

      Предложение было неожиданным, Я не отказался и не согласился. Обещал подумать,   с   матерью   посовето­ваться. Так сразу решить нельзя.

      Никто к дяде в гости не шел, и я решил пройтись по ста­нице. Выходя из хаты, сказал, что зайду к отцу Спирина.

   «...Вот незадача, — думал я. — Ведь этак я ничего не разузнаю до самого вечера!» Посмотрел на солнце— должно быть, часов десять утра. Чего доброго, весь день пройдет — и ничего не узнаешь.

     Разыскал я дом Спирина и застал Василия Ивано­вича в холодке, на примятой траве за домом. Старик был полупьян, о Ване и не спросил.

     Лицо его оплыло, красные слезящиеся глаза то и дело слипались — видно, пропивал последние гроши, оставшиеся от продажи хозяйства...

     Безуспешно пытался я поговорить с ним, напомнить о сыне, — старик вдруг прислушался, опухшее лицо его дрогнуло, слезы покатились из глаз. Он тяжело поднялся, пошатываясь, вошел в хату и вскоре показался на по­роге с бутылкой водки в руках.

   - Выпьем, Коля, с горя!

   -  Я понял, что делать здесь нечего. Помочь старику нельзя — он спивается, жить ему осталось уже недолго; кивнул Василию Ивановичу и пошел со двора.

    День выдался жаркий. С берега Хопра доносились крики купавшихся ребятишек и плеск воды.

   «Не выкупаться ли? — подумал я. — Авось на берегу встретится кто-нибудь».. Я подошел к песчаному месту,   где всегда   купались казаки, прошел возле излюбленного места рыбаков. Пер­вые рыбаки, которых я встретил, были мне немного знакомы, их я видел у дяди Семена Давыдовича. Это были  трое Тушкановых — старик Емельян Яковлевич с сыном Данилом и внуком Дмитрием, — давным-давно они славились как хорошие рыбаки в Добринской.  

   — Бог на помощь! Как ловится? — спросил я, под­ходя к рыболовам.

    Рыболовы обрадовались мне.

    — Милый, — засуетился старик, — ты никак Семенов племяш? Вот хорошо, что подошел. Мы уж думали Митьку посылать за подмогой! А подмога сама тут как тут! Давай, милый, берись, тащи его, дьявола!

    Рыбаки втроем держали туго натянутую бичеву, ко­нец которой уходил в воду. Вчера еще поймали они сома — да не какого-нибудь, а, по словам старика, пуда на четыре, а то, пожалуй, и на пять с лишним пудов. Чтоб живой был, посадили его на здоровый крюк и пу­стили в Хопер. А нынче втроем не вытянут — должно быть, сомина все пять пудов потянет!

    Емельян Яковлевич сообщил, что сом заказан самим станичным атаманом для угощения преосвященного вла­дыки, который сегодня прибывает к нам в станицу Доб­ринскую.

    Тушкановы удивились, что я не слыхал о приезде преосвященного. Как же! В Добринской только и раз­говора об этом. Еще в пятницу коннонарочный привез станичному атаману пакет от окружного атамана с при­казом подготовиться к встрече преосвященного владыки всевеликого войска донского.

   - Наш-то, Захар  Евдокимович, в тот же миг отца Симеона да отца Алексея на ноги поднял. Уж и церков­ный причт и ктитор, все забегали,— говорил Тушканов.— Второй день такая суета, что не приведи господи! Из Дьяковым   Григорием   Семеновичем,   полным  георгиев­ским   кавалером   всех  четырех  степеней,   послали,   чтоб он с хлебом-солыо встречал владыку! Сегодня как раз его преосвященство и будет! И коляску уже выслали за владыкой в Урюпинск. А нам вот велено рыбу на атама-нову кухню доставить.  Вчера  бог помог, такой сомище попался, зверь... Вон он в Хопре на крюке гуляет, чтой-то втроем  не вытянем — не сорвался  бы!   Ну,   впрягайся, мы его тотчас из воды вон! От нас теперь  не уйдет! — заключил старик, наматывая на кулак конец веревки.

   Взялись за веревку все вчетвером -трое Тушкановых и я, стали тянуть.

   - Полегче, полегче, — шептал старик. — Не вдруг!          

   По воде пошли круги, что-то забулькало — веревка подалась, и на поверхности воды, к ужасу и недоумению старого рыболова, показалась аккуратно прикрученная проволокой к крюку часть конского скелета — хребта с ребрами.

   Старик только охнул, а я, не совсем еще понимая,  что случилось, спросил сочувственно: - 

   Ушел?

   — Ушел, — хмуро ответил Данила, отцепляя крючок  от скелета и внимательно рассматривая его. — И так  чудно ушел, вроде сам снялся с крючка и тот крючок к  скелету приладил, а скелет за корягу зацепил, — будто в издевку!     

   - Украли! — возопил       вдруг        старик. — Украли, ироды! Что я теперь атаману скажу?

     - Дед, — спросил я, — а много тебе атаман обещал за рыбу?  

    —  Что ты? Да ведь для преосвященного! — удивился старик. — Какая может быть плата! Приказал поймать, вот и весь сказ. Ведь к столу владыки, вроде как для  церкви святой потрудиться. Разве тут за плату! Сам вла­дыка, его преосвященство, в гости в станицу жалует. Тут вся станица на ногах! Тут какая может быть плата!.. А вот что я их благородию скажу теперь? Ах, господи, вот беда какая!  

    - Да ты не печалься, иди смело к  атаману.  Скажи его благородию — так и так, был сом, да ушел.

   Старик боялся, что атаман ему не поверит. Надо всем идти — в случае чего засвидетельствовать, что сома кто-то украл, да взамен его на крючок подцепил конский скелет.

  — Ладно! — махнул рукой Данила. — Обойдется его преосвященство без рыбного! Небось, у атамана всего наготовлено!

   Я с любопытством посмотрел на рослого синеглазого ' казака, с темными, опущенными книзу усами. Штаны на Даниле — казачьи, с лампасами, да лампасы давным-давно выцвели, выгорели на солнце, как и фуражка, на­двинутая на одно ухо. Ходил он без сапог, разутым, в застиранной, латаной рубашке навыпуск, без пояса. Ви­дать, совсем обнищали Тушкановы.

   Старик хотел тотчас идти к атаману и доложить о пропаже сома. Но до атамана добраться не удалось. Вся площадь была запружена народом. Атаман стоял на крыльце станичного правления в полном параде — в си­нем мундире, при шашке, с насекой — знаком атаман­ского достоинства — красным полированным древком, украшенным серебряным шаром с двуглавым орлом. Рядом с ним кавалер четырех георгиевских крестов Дьяков держал па серебряном блюде хлеб-соль. Их окру­жали помощники, полицейские, писаря, В центре пло­щади сгрудилось духовенство с крестами, хоругвями, иконами.

  — Куда? Куда? — грозно спрашивал верховой казак старика,    пытавшегося   подойти   к   атаману. — Ты    что, ослеп, что ли? Не видишь, их благородие владыку сей момент ждут!         

   - Да мне доложить,— бормотал старик Тушканов.— Сома с крючка сняли... Пойми ты...   -  Какого там   сома! — возмутился   верховой. — Ста­ нет атаман сейчас слушать про твоего сома! Иди, чтоб и духу твоего тут не было. Да он без сапог! — ахнул казак, увидев, что Тушканов и его спутники были   разуты. — А ну, становись назад! Приказал атаман вперед только тех пускать, кто одет чисто! Ну, иди! Иди!

   Так и оттеснили нас в задние ряды. -  Кто чисто одет, тех вперед! — усмехнулся Данила.

    Я не сдержался:         

   - Всегда так, везде — кто побогаче, те   и вперед, а кто победнее — назад!  

   -  Вот-вот, — согласился    Данила.— Зато    как     на войне помирать, так нашего брата вперед!

     «Э, да он себе на уме! Разбирается...» — подумал я, решив, что Данила — казак подходящий, о нем надо бу­дет рассказать Спирину.

   Мы остановились в задних рядах, оттиснутые к забо­рам. Я и Данила и сын его Дмитрий забрались на невысокий плетень и стояли на нем, держась за навис­шие ветви деревьев.

   Нам хорошо видно было, как верховой казак подлетел к крыльцу и что-то крикнул.. По толпе пронеслось: «Едут... едут...» Хоругви и кре­сты поднялись над толпой... Атаман и Дьяков вышли на середину площади... Кто-то махнул платком... На коло­кольне звонарь ударил в колокола... Грянул церковный хор...  

   Атаман с георгиевским кавалером, священники, дья­коны, хор певчих с хоругвями и иконами — вся торжест­венная процессия двинулась навстречу облаку пыли в глубине длинной станичной улицы... Там показалась сы тая тройка — коренной   шел   полной    рысью,   пристяж­ные — наметом...

   И вдруг произошло что-то непонятное, небывалое. Хо­ругви дрогнули, зашатались, стали опускаться одна за другой... Гордость станицы — полный георгиевский кава­лер Дьяков споткнулся на гладком месте, каравай со­скользнул с серебряного подноса, и если бы ктитор не подхватил его на лету, — хлеб упал бы в дорожную пыль. Хор расстроился — кто замолк, кто еще тянул не­впопад.

    Атаман остановился как вкопанный, тяжело дыша, не в состоянии вымолвить ни слова. Толпа сзади напирала на передних, атамана едва не свалили.

    Пьяный кучер на козлах атаманской тройки, натяги­вая изо всех сил вожжи, с трудом удерживал разлетев­шихся коней...

    А в коляске... в коляске, развалившись на мягком си­денье, забросив ногу на ногу, блаженно улыбаясь, без фуражки, с чубом, рассыпавшимся по лбу, сидел красно­лицый, пьяный и безгранично счастливый местный казак Трифон! Рядом с ним, обняв Трифона за шею и еле со­храняя равновесие, покачивался Андрей Родионов — известный всей станице пьяница и картежник. Оба они разноголосо тянули: «Вот мчится тройка почтовая... по дорожке столбовой. Ямщик, уныло палевая, качает буй­ной головой...»

    Толпа охнула, застонала от хохота. Кто-то кричал, бранился. Отец Симеон, взбешенный, красный, с вскло­коченной бородой, бежал к церкви, прочь от позора, за ним ктитор, дьяконы, певчие...

    Старухи крестились, плевались и предавали Тришку и Андрюшку анафеме... Но ничто не могло заглушить хо­хота, сотрясавшего всю станицу...

   Я взглянул на своих соседей по забору — Данила и Дмитрий Тушкановы задыхались от смеха. Одной рукой они держались за ветви, чтоб не упасть, другой то и дело вытирали слезы, бежавшие из смеющихся глаз.

   Да и сам я, как говорится, помирал со смеху, увидя на тройке лихих коней   вместо преосвященного владыки пьянчугу и озорника Тришку с его дружком.

   Придя в себя, атаман первым делом приказал поли­ции схватить кучера, Тришку и Андрея, а казакам — ра­зойтись по домам.

  - Ну, теперь можно атаману и не докладывать про сома, — весело сказал Данила отцу. — Видно, преосвя­щенный не приедет, не Тришку же с Андрюшкой угощать!

    Народ стал расходиться — кто с гневом и возмуще­нием, кто со смехом обсуждая небывалое происшествие. Атаман тотчас же послал верхового в Урюпинск узнать, что случилось, следует ли ждать преосвященного в Добринской?

    Через несколько часов верховой вернулся с рапортом, что преосвященный изменил свой маршрут и в Добрин­скую не приедет. В тот же вечер в каждой хате станицы Добринской только и было разговору, что об озорниках Тришке и Андрее.

   Стало известно, что Трифон продал на базаре укра­денного сома, часть вырученных денег немедля пропил, однако не все. В компании со своим постоянным собу­тыльником и дружком Родионовым Трифон попал на площадь перед окружным правлением и тут повстречал кучера, присланного за его преосвященством. Тришка стал дожидаться выхода владыки из окружного правле­ния, но вместо владыки вышел на крыльцо адъютант окружного атамана Серебряков.

   - Эй, кто тут из Добринской?

     Тришка подскочил первым: -    Я, ваше высокоблагородие!

   - Не поедет его преосвященство в станицу Добрин­ скую. Езжайте назад. Передашь станичному атаману — владыка едет по другому маршруту.

  - Слушаюсь, ваше высокоблагородие! Адъютант скрылся, а Тришка начал уламывать ата­манского кучера.

  -  Пойдем выпьем,   все   равно   его   преосвященство тебе не везти сегодня!

     Так и ездили от кабака к кабаку на тройке, пока не пропили деньги, вырученные Тришкой за сома. Тришка с Андреем развалились в коляске, кучер еле вскарабкался на козлы, и полетела тройка в Добринскую, где, ничего не зная, с нетерпением ждали владыку.

  Пожалуй, что из всех озорных историй, которыми сла­вился Тришка, случай с преосвященным был самый ди­ковинный. В Добринской долго его не могли забыть.

   Я очень жалел, что не захватил с собой листовок — разбрасывать их в этот день было удобнее, чем когда бы то ни было.

   Идя в толпе, возбужденной случаем с Тришкой, вслу­шиваясь в говор, присматриваясь к людям, я заметил немало казаков, втихомолку и даже открыто радую­щихся посрамлению атамана и владыки. Кое-кто, видимо, был доволен тем, что власти попали впросак. Я спрашивал Данилу о тех, кто откровенно высмеивал атамана и попов — эти сведения тоже могли пригодиться.

   К концу дня у меня уже было о чем порассказать Спирину. Если в следующий раз пошлют в Добринскую, буду знать, с кого начинать знакомство, с кем завязывать связи.

   У Данилы руки чесались — поколотить Тришку за по­кражу. Не укради он сома, осталась бы рыбина у Туш-кановых, продали бы в Урюпинске на базаре, небось, де­нежки не пропили бы!.. Но тут Данила сообразил, что, не укради Тришка сома, рыбаки успели бы доставить его к атаману на кухню... Нет, как ни крути, все одно бедному человеку убыток...

   — Выходит, не у меня Тришка украл, а у атамана! — смирился Данила и заговорил вдруг о Трифоне по-иному: — Тоже и его понять надо... Не сам он дошел до такой жизни — хозяйство разорили казачьи сборы, де­ваться некуда, жить нечем. Вот и запил с горя, беспутни­чает... Нет, видно, правды на свете! — вздохнул Данила.

    - А вот и есть правда, —тихо сказал я. -   Это какая же? Где? -    Есть, — повторил    я. — За    правду    народ   стоит. Есть люди, которые за народную правду на смерть идут.

    Старик и Данила посмотрели на меня опасливо, но с интересом. -  Ты что? Какие это люди? - Да таких людей нынче немало. В другой раз по­говорим. А сейчас домой пора — на работу-то с солныш­ком выходить...        Тушкановы на прощанье звали заходить к ним. Солнце уже садилось. Давно было пора возвращаться в Липяги.

   Я забежал к Киреевым попрощаться. Дядя Семен Давыдович был обижен — в кои веки раз племянник при шел в гости и   вместо  того,   чтоб   посидеть   со  своими, гонял целый день по станице!  

    Прощаясь, Семен Давыдович снова напомнил мне о своем предложении — переселиться в Добринскую, жить у него, помогать в плотничном деле.

   - Ты матери передай. Скажи, я зову.

    —  Передам, — обещал я, выходя из хаты.  Вытащил из плетня хворостину на случай встречи   с   собаками и побрел домой. Пришел в Липяги поздней ночью. Спирин спал крепко и не сразу расслышал стук в окошко.        Утром я рассказал обо всем, что случилось а Добринской. Спирин весело смеялся, слушая рассказ о встрече, устроенной Тришке. Расспрашивал о Тушкановых, сказал, .что выбор правильный: Данила Тушканов, ка­жется, человек подходящий, через него надо искать дру­гих. Особенно заинтересовался Спирин предложением Семена Киреева взять меня к себе.

   —  Вообще это неплохо бы, Коля, жить тебе в Добринской. Нам надо иметь   своего   человека   в   станице. Подумаем, брат, над этим, хоть и жалко мне с тобой рас­ставаться.

    В следующее воскресенье я снова отправился в Доб­ринскую и с той поры часто стал бывать там. Заходил к дяде Семену, к Тушкановым и скоро по­знакомился со многими казаками, бывавшими у них.

    Данила Тушкапов был человеком смышленым, жад­ным к знаниям, но, подобно большинству казаков, отста­лым и малограмотным. Разговаривая с кг*м, я понял, что он ничего не слыхал о политических партиях, а о собы­тиях минувшего 1905 года имел самое смутное представ­ление. Хорошо было то, что стремился узнать правду, не очень-то верил разъяснениям атамана да отца Симеона о том, что происходило в России.

    Часто посиживал в нашей компании молодой казак Александр Ефремов, сын беспутного Тришки, умный, ре­шительный парень. Семья Ефремовых была едва ли не беднейшей в Добринской, хозяйства почти никакого не имела. Трифон махнул на все рукой, потерял надежду выбиться из нужды и решил, видимо, «завить горе вере­вочкой». Но Александр не хотел мириться со своей до­лей и пытливо искал путей к лучшей жизни. С ним я сразу сдружился, нашел общий язык и говорил с ним Смелее, откровеннее, чем с другими.

    Через Ефремова я еще познакомился со многими: с овечьим пастухом Иваном Безруковым, с казаком-бат­раком Федором Платоновым, Марком Дьяконовым, с Арсентием Килековым, женатым на дочери казака, у которого Арсентий фактически был на батрацком поло­жении. Нарушая казачью традицию, мы близко сошлись с «иногородним» Федором Митьковым. Летом Федор ра­ботал крупчатником на водяной мельнице, в станице Кр-товской, зимой занимался ремеслом постовала—валял ва­ленки. Это был человек, озлобленный бесправным положе­нием, вечной нуждой, придирками станичного начальства.

    Вспоминая теперь, много лет спустя, мои воскресные путешествия в Добринскую, разговоры с новыми знако­мыми, пересказывание Спирину того, что довелось услы­шать, я понимаю значение всего этого для моей дальней­шей жизни. Здесь я учился присматриваться к людям, узнавать, «кто чем дышит», улавливать настроения и формулировать для себя и для Спирина важные выводы.

    Учился я и другому: завоевывать доверие людей, их внимание.

   Ведь по возрасту я был самый младший в нашей компании, хотя по росту и физическому развитию выгля­дел значительно старше своих лет. По жизненному опыту я уступал им, а запас моих знаний был невелик.

    Но я обладал преимуществом перед моими товари­щами: я кое-что читал, повседневно общался со Спири­ным, внимательно слушал беседы и страстные споры Вани, Алеши и Алексея Митрофановича. Многое из услы­шанного накрепко западало в память, и с молодым задо­ром я уже пытался кое-что пересказывать новым знаком­цам. Иногда замечал, что мои слова приходились им по душе, что они соглашались с моими — спиринскими, ог-невскими — мыслями, и это радовало, окрыляло меня.

    Так по малым крохам складывались у меня зачатки нового опыта — того, что очень пригодился потом — в годы подполья, революции, гражданской войны.

   Целый год летом и зимой путешествовал я в Добрин­скую. А перейти туда на жительство все не решался, хотя и матери понравилось предложение Семена Давыдо-вича обучить меня плотничному и столярному делу, и Спирин советовал переехать. А когда, наконец, решился и даже предупредил кузнеца дядю Ивана об уходе из кузни, неожиданные события снова задержали меня в Липягах.