бывало  верхом на хворостинке на самую вершину и, задержав дыхание, глянешь вниз на утонувший в зелени хутор, поросшую липами и дубами балку, на бескрайнюю сол­нечную степь под голубым небом — эх, хорошо! В густой, высокой траве на вершине бугра — корот­кий привал, и вот уже лавой мчится отряд вниз, шашки наголо — приступом брать Липяги. А здесь по команде восьмилетнего командира карабкаются казачата под взволнованный галдеж птиц на высокие вербы — к во­роньим гнездам, за птичьими яйцами. Иной раз отважно, среди бела дня, не страшась дубового костыля, совер­шаем налет на яблоневый сад деда Спирьки.

Выскочит из хаты разъяренный дед с костылем — ребята врассыпную, прыгают через огорожу, а я спокойно стою, прикрываю отступление. Рядом со мной — друг и защитник, постоян­ный спутник, здоровенный пес Чериик. Подобрал я его слепым щенком, выходил, вырастил, и рослый, грудастый, черный без единого пятнышка, большеголовый и толсто-лапый мерник не отходил от меня и никому не давал в обиду. Знал про то и дед Спирька: попробовал он однажды вытянуть меня костылем да еле отбился сам от бесстрашного, рычащего пса.

Однажды я услышал разговор стариков о дозорной службе,, которую в стародавние времена несли казаки па вершине Терехина бугра, наблюдая, не появятся ли в степи татарские полчища. Кто-то сказал, что дозорные делали на вершине дерева площадку, вроде гнезда — оттуда лучше видны были степные дали. И сразу я заго­релся: вот бы построить такое гнездо! Днем играть там будем, высматривать неприятеля, а ночью спать — душно летней ночью в хате.

Стоял на окраине Липягов дуб-гигант, трем взрослым казакам в обхват. Казачатам и впятером его не обхва­тить. Его-то и облюбовал я для постройки гнезда.

Дело это оказалось трудное, не все ребята из отряда согласились в нем участвовать. Из всей компании только Васька Кадущкин, сын хуторского приказного, был чуть моложе меня. Другие — либо одногодки, как Зиновий Киреев, либо постарше, как Мишка Вихлянов. А сухонь­кий, черноглазый Ваня Спирин, уже носивший волосы ежиком, тот и вовсе года на три был старше меня. Однако командиром был я и потому руководил построй­кой гнезда. Руководил с увлечением-, командовал, какие ветви рубить, как плести, складывать. Появилось на удивление всему хутору громадное гнездо на вершине дуба да такое прочное, что выдерживало пятерых каза­чат, забиравшихся в него. Немало часов проводили мы в своем гнезде днем, часто в нем и ночевали.

Но, конечно, когда надо было гнать в ночное коней, о гнезде нашем мы забывали. Любовь к коню, к лихой верховой езде с детства при­вивалась станичным и хуторским ребятам всем укладом казачьей жизни. Строевые кони, с которыми шли казаки на действительную службу, выращивались в косяках, со­стоящих из отборных маток донской породы и казенных племенных жеребцов. Но и рабочие лошади казаков были хороши — сильные, резвые. С ранних лет, гоняя коней в ночное, казачата скакали на неоседланных маштаках, норовя перемахнуть через канаву, а то и плетень, учились джигитовке, приучались к уходу за конем. Старшие не только не препятствовали, но и поощряли ребячью ли­хость, и нередко можно было па хуторских улицах уви­деть, как бьются об заклад казаки — чей казачонок бы­стрей скачет, ловче джигитует. Выведут коней — и пошла потеха! А на большие праздники устраивались конские состязания с участием не только молодых казаков, но и ребят.

   Хорошо в компании друзей-казачат наметом про­мчаться с гиком и свистом по хуторской улице, распугивая кур и поросят, вынестись в закатную степь, в луга, на­поенные запахом сочного разнотравья, и здесь придер­жать коней. Догорают в небе последние багровые от­блески, короткие степные сумерки падают на землю, и под дробный перестук копыт по мягкому проселку впол­голоса, будто про себя, заводят казачата широкую про­тяжную песню: ...При знакомом табуне Конь гулял на  воле...

                                                                                   III  

Недолго продолжалось мое беззаботное детство. В 1902 году, когда мне было всего одиннадцать лет, умер отец. Смерть его вконец подкосила наше бедняцкое хозяй­ство. Семья наша из-за некоторых правил о казачьих повинностях и землепользовании осталась безземельной.

На   каждого   казака,   достигшего    семнадцатилетнего возраста, полагался земельный надел — пай из хуторской земли.  Женщинам надела  не полагалось.  Размеры  пая в станицах были разные, в зависимости от численности населения, от общего количества земли, издавна закреп­ленного за станицей, наличия запасного фонда. В донских станицах размер пая колебался от семи до десяти деся­тин на мужскую душу, включая пашню, покос и лес, но были малоземельные станицы,   где   надел   был   меньше. Число таких станиц постоянно росло.

Наша семья владела тремя паями — на отца и двоих взрослых моих братьев. Но еще при жизни отца почти вся эта земля была забрана станичным атаманом, не помню точно — не то на пятнадцать, не то на двадцать лет. Дело в том, что каждый казак обязан был являться на действи­тельную военную службу с полной воинской «справой», приобретенной за свой счет. Он должен был иметь хоро­шего коня с седлом, со всем конским снаряжением, пере­метными сумами и т. д., принести с собой две   шипели, два мундира и все прочее обмундирование и белье в двой­ном комплекте, приобрести за свой счет шашку.

  Общая стоимость «справы» конного казака — около че­тырехсот рублей, сумма по тому времени огромная для бедного хозяйства. Отцу надлежало снарядить двоих сы­новей, з денег на «справу» не было. Как водилось в та­ких случаях, казаков снарядили за казенный счет, а зе­мельные паи семьи забрали. Они сдавались в аренду хуторским богатеям до тех пор, пока станичное управле­ние не выручит затраченных на «справу» денег.

    Срок, на который забиралась у казака земля, размер арендной платы — все это единолично решал станичный атаман, и здесь открывалась ему широкая возможность наживы совместно с казаками — кулаками-богатеями.

   Таких обнищавших семей, как наша, немало было в станицах и хуторах и становилось все больше. С детских лет наслушался я разговоров и споров о станичном мало­земелье и мельчании наделов, но мало кто из казаков по­нимал тогда истинные причины этого.       

   После смерти отца вся тяжесть заботы о прокормле­нии четверых детей легла на плечи матери. Доходов ни­каких не было. Две сестры — постарше меня — в летнее время нанимались в няньки, я год прожил «на побегуш­ках» у тетки «за харчи», мать работала на огороде, нанималась на полевые работы. Дома, в нашей старой, ветхой хате, вросшей в землю, оставался только маленький Вася, мой младший брат.

  На следующий год мать отдала меня в ученье хутор­скому кузнецу, дяде Ивану, пожилому, обозленному нуж­дой человеку. Дядя Иван был «иногородний», то есть не казак, не местный уроженец, а чужой, пришлый, таким трудно жилось тогда в Донской области. Кузнец больше гонял меня по всяким домашним хозяйственным делам, чем учил ремеслу. Наваливал на меня много тяжелой ра­боты, а не справишься — отругает жестоко, а то и от­пустит подзатыльник. Однако к четырнадцати годам я, не по возрасту рослый и сильный, уже работал на куз­нице молотобойцем.

   Много невзгод пришлось перенести в эти годы: нужда, тяжелая работа, побои. Но юность не унывает. Были у меня и радости, а среди них первая — дружба с Ваней Спириным. Началась она еще тогда, когда Ваня, верхом на хворостинке, носился по хутору в моем босоногом отряде, ночевал вместе с нами в гнезде на дубе. Всем ре­бятам нравился Баня. Он был года на три старше всех нас, учился сначала в Дофинской станичной церковно­приходской школе, потом в Урюпинске в реальном учи­лище, однако не зазнавался и охотно участвовал в наших играх и затеях. А когда, набегавшись и навоевавшись, мы отдыхали где-нибудь у Терехина бугра или залезали на ночь в гнездо, Ваня рассказывал нам длинные занят­ные истории о разных путешествиях и приключениях, сражениях и битвах, об отважных охотниках и следопы­тах. С большим интересом слушали казачата о том, что творится за пределами донской степи, чем живы люди на свете, какие страны есть на земле, каковы иные народы.

  Учась в Добринской церковно-приходской школе, Ваня жил в станице «на хлебах» у старого, давно вышедшего на пенсию учителя. Старик был обладателем большой, за многие годы собранной библиотеки, и здесь Ваня приохо­тился к чтению. Читал он, как говорится, запоем и охотно рассказывал нам о прочитанном.  

  Отец Спирина — Василий Иванович — был человек зажиточный, держал почтовых лошадей, жил в ладу с на­чальством. Станичный атаман говорил ему «вы», здоро­вался с ним за руку. Сына Василий Иванович собирался «вывести в люди» и отдал его в реальное училище в окружном городе Урюпинске. Это была по тем временам великая редкость, чтобы сын хуторского казака учился в городе.

  В реальном Ваня сразу обратил на себя внимание своим развитием, любознательностью, любовью к книгам. Кузница дядя Ивана стояла рядом с садом Спириных, Когда Ваня на рождественские, пасхальные и летние каникулы приезжал домой, я по нескольку раз в день за­бегал повидаться с приятелем, а все мое свободное время проводил с Ваней. Разговоры наши год от году станови­лись серьезнее, и уже не о североамериканских индейцах рассказывал мне теперь приятель.

  От Вани впервые я услышал такие слова о русско-японской войне, которые еще не доводилось слышать, хотя разговоров о войне на хуторе было много. Старики говорили, что войну затеял японец, хочет всех православ­ных силком перевести в японскую веру. А дед Спирька утверждал, что японцы даже и не люди, а вроде обезьян, росточку маленького и такие хлипкие, что здоровый казак пятерых одним кулаком уложит.

  Между тем на Дальний Восток через всю Россию тя­нулись эшелоны с полками донцов, много казачек в хуторе ходило с заплаканными глазами. Оба моих стар­ших брата, отбывавших действительную службу, тоже были отправлены на войну. Естественно, всем хотелось узнать побольше о войне, о японцах ~— да откуда узнаешь?

  Ваня и посмеивался и хмурился, когда я пересказы­вал ему хуторские разговоры. Потом сказал сердито: - Темнота... Газету-то один приказный в хуторе по­лучает, да и какую газету. Правды в ней ни на грош. А ты, Коля, сам как полагаешь — японцы-то действи­тельно макаки или, может быть, люди? И какая им нужда, чтобы, к примеру, мы с тобой перешли в японскую веру? И рассмеялся, видя мое смущение, добрым, друже­ским смехом.

  - Ладно, приходи сегодня вечером попозже, пойдем побродим, тогда и поговорим. Долго ходили мы этой летней ночью по затихшим хуторским улицам. Негромко, вполголоса рассказывал  мне Спирин о давнем соперничестве между царской Рос­сией и императорской Японией, стремившихся к захвату чужих земель, к укреплению своего могущества на берегах Тихого океана. Война нужна царскому правитель­ству, капиталистам, которые стремятся использовать богатства захваченных земель, сбывать туда свои товары, помещикам, мечтающим о новых имениях и дохо­дах. Трудовому народу, казакам, рабочим, крестьянам война несет только горе и несчастья..

  -  Знаешь поговорку: «Паны дерутся, у хлопов чубы трещат». Нужна твоим братанам Маньчжурия? Чего они там потеряли? А голову-то под японские пули приходится подставлять им! Отец Семен, небось, в церкви о дарова­ нии победы молится «благоверному нашему императору Николаю Александровичу», Спирька ему   подтягивает, а зачем вам  победа? Жить, что ли, легче станет? Землю вам возвратят, что за «справу» забрали? Как же, держи карман шире!  

  Простыми, понятными словами Ваня говорил о тяже­лой жизни рабочих, безземельных крестьян, казачьей бедноты в России, помянул и то, о чем до наших Липягов минувшей зимой дошли только отдаленные, смутные слухи, — о расстреле по приказу царя питерских рабочих, шедших с иконами и царскими портретами просить у царя улучшения своей участи.

  - Теперь многие поняли, что за лучшую жизнь надо бороться, бороться с фабрикантами, помещиками и с пер­вым   помещиком   на   Руси — с   царем! — шептал   Ваня блестя глазами, дрожа от возбуждения. — И у нас, среди казаков, есть такие люди, только мало их, мало! Опозо­ рило себя казачье войско — заодно с   полицией, с жан­ дармами служит царю, шашками да нагайками народ тер­ зает. Где рабочая забастовка,   где   мужики   земли   тре­буют, — сразу туда казачьи части или   солдат-кавалери­ стов. Как же — «опора трона!» — Ваня даже зубами за­ скрипел. — Ну, ничего! Полетит и эта опора! Откроются у казаков глаза, поймут, что с народом воюют, а защи­щают своих злейших врагов…  

   Горячность Вани волновала и меня, хотя многое в его речах я еще не понимал как следует. Его слова остались в памяти, и, когда осенью Ваня уехал в Урюпинск, я много думал над ними. Поделиться с кем-нибудь своими мыслями я не мог, Ваня настрого запретил мне это, да я и сам хорошо понимал, что за них по головке не погла­дят. Нос той летней ночи я стал жадно ловить всякие вести о войне, о рабочих забастовках, о волнениях крестьянской бедноты, доносившихся в нашу степную глушь. Их приносили и казаки, которым случалось побывать в городе, и появившиеся по хуторам инвалиды. Небывалое раньше дело: казаки старались добыть газету, порасспро­сить проезжего.  

   Постепенно все яснее становилась правда о войне — о поражении под Ляояном, об отступлении царской ар­мии. Падение Порт-Артура, гибель флота в Цусимском сражении — эти страшные факты пробуждали мысль даже в отсталой казачьей среде. Кто виноват в пораже­ниях армии? Кому нужна кровопролитная война в дале­ких чужих землях?

   Но о чем только кое-где шептались казаки, о том громко и открыто говорили в больших городах, в рабочих центрах России. В несчастьях, постигших народ, в гибели множества людей виновен царский режим, бюрократи­ческое бездарное командование. И все чаще до нашего хутора доносились слухи о революционных выступлениях в стране, о рабочих забастовках и крестьянских волнениях.

   А я заново вспоминал нашу ночную беседу, каждое слово Вани Спирина. Так хотелось повидаться с ним, расспросить, узнать правду о том, что делалось в стране. Но свидеться пришлось не скоро и после событий, сыгравших важную роль в судьбе Спирина и оказавших большое влияние на мою жизнь.

                                                                    IV 

  Прибой крестьянских волнений, бушевавших в это время по всей России, докатился и до нашей стороны. Они вспыхнули совсем недалеко от нас, в ближних се­лах — в Успенке, Краснополье, Солонках. О событиях этих на хуторе рассказывали со всеми подробностями, особенно в кузнице, возле которой всегда останавливался кто-нибудь из проезжих, принося новости из соседних мест...  

  Центром крестьянского движения было село Успенка — из Успенки перекинулось оно в Краснополье и Солонки. Жили в этих селах малоземельные или вовсе беззе­мельные крестьяне, батрачившие у помещиков.      

   Подъехал как-то к кузне дяди Ивана незнакомый кре­стьянин — подковать лошадь. Пока ковали, сообщил новость: горит имение помещика Щукина близ Успенки, Отчего загорелось, не сказал. Дядя Иван спросил; — Не подожгли ли?  

  Проезжий ухмыльнулся в бороду: не ведаю, мол, незнаю. Но видно было, что знает больше, чем говорит. А в тот же вечер стало известно, что щукинское име­ние подожгли успенские крестьяне, разобрали по кре­стьянским дворам хлеб, помещичий скот, лошадей, коров...

  И тогда же впервые я услыхал имена братьев Агее­вых— Ивана и Михаила Емельяновичей и Ивана Харитоновича, которых называли вожаками успенских крестьян...

  Слух об Агеевых был смутен, сбивчив. Одни назы­вали Агеевых разбойниками и говорили, что им не сдоб-ровать, кляли их, как врагов царя и отечества. Другие шепотом повторяли их имена с уважением и со страхом за их судьбу...

   Мне представлялись они как отважные братья-бога­тыри. Я мечтал в первое же воскресенье, свободное от работы на кузне, сходить в Успенку, взглянуть на Агее­вых... Но до воскресенья было еще три дня, а раньше дядя Иван не отпустит.

   На следующий день я, как всегда, в большом кожа­ном фартуке, с молотом в руках, работал в кузнице. Всегда ходивший за мной Черник лежал у порога.

   Шум и звон в полутемной хуторской кузнице заглу­шили топот копыт подходившей конной казачьей сотни. Я услыхал глухое рычанье своего Черника уже тогда, когда всадники поравнялись с кузней. Позади сотни, вер­хом на коне, ехал усатый полицейский урядник. Рядом с конем бежала большая сыскная собака. Урядник держал ее на длинном поводке. Появление незнакомой собаки, должно быть, вызвало неудовольствие Черника. Черник оскалил зубы, шерсть его вздыбилась, и, прежде чем я успел удержать его, он с яростью набросился на собаку урядника. Вцепившись в нее, он принялся беспощадно душить и катать ее в пыли.    

  -Чья собака? — заревел урядник, вытаскивая из кобуры револьвер.

   Испугавшись, что урядник застрелит Черника, я при­нялся оттаскивать своего пса от полузадушенной собаки урядника. Тянул Черника за хвост, за уши, но без­успешно: вцепившись в свою жертву, Черник не отпу­скал ее. Взбешенный урядник замахнулся плетью и огрел ею сначала Черника, а потом меня.

  Я упал, и удары плети посыпались на мою спину. Дядя Иван мрачно смотрел из кузни, не смея остано­вить начальство. А урядник сыпал удары, разодрав на мне рубашку, окрасившуюся кровью. Чувствуя сильную боль, я пытался встать, но не смог. На четвереньках я заполз в кузню и схватился за тяжелый молот. Урядник в этот момент снова занялся Черником. Дядя Иван увидел молот в моих   руках   и   кинулся отнимать. -          Ополоумел? — прошептал   он. — Или   на   каторгу захотел? Вырвал молот из моих рук и толкнул меня в темный угол.

   Уряднику, наконец, удалось отогнать Черника. Вме­сте со своей повизгивающей собакой он бросился дого­нять ушедшую вперед и скрывшуюся в пыли казачью сотню.

  Дядя Иван помог мне подняться, но я не устоял на ногах — повалился на землю. В ушах стоял звон, острая режущая боль разливалась по всему телу. Я отхлебнул воды из поданного кузнецом -ковшика и, чуть шевеля губами, спросил о Чернике.

 -  Жив, жив! Вот он, твой чертов Черник! Черник,  услышав свое  имя,  подполз  и лизнул  мою руку. Тут я услышал страшный крик матери, бежавшей к кузне, — кто-то успел ей сказать обо мне. От этого крика, от боли я совсем ослабел и заплакал, как ма­ленький.

   Два дня я пролежал дома — пошевелиться не мог, невыносимо болели кровавые рубцы. Мать смазывала их свежим коровьим маслом, В воскресенье все же хо­тел встать, сходить в Успенку, но идти туда не приш­лось. К воскресенью я узнал, что братьев Агеевых уже нет в живых.  

   Мрачно слушали хуторяне о том, что произошло в Успенке, Краснополье и Солонках. Тот самый казачий отряд, с которым ехал урядник, избивший меня, шел через Липяги на Успенку. С Успенки начался «бунт», как тогда говорили, и с Успенки начали его подавлять. Рассыпавшись по дворам, казаки ловили крестьян и, не глядя — старик ли, молодой ли, пороли всех подряд. Множество крестьян было арестовано и брошено в хо­перскую окружную тюрьму. Но Агеевых в Успенке не поймали. Их там не оказалось.

   Сотня казаков с полицейским урядником, расправив­шись с успенскими крестьянами, двинулись в Красно-полье. Но и тут Агеевых не нашли. Здесь каратели попытались действовать иначе, чем в Успенке. Всех крас-нопольцев согнали на площадь перед волостным прав­лением. Казаки оцепили площадь. Урядник вышел впе­ред и потребовал, чтоб крестьяне выдали своих вожа­ков и прежде всего Агеевых.

  - Где Агеевы? Давай их сюда! Не выдадите — вам же хуже будет!— грозил урядник. — Хотите спасти свои шкуры, выдавайте смутьянов!  Пять минут даю вам  на размышления! Оцепившие площадь казаки угрожающе наставили на толпу дула винтовок.

   Кому-то из стариков пришла в голову мысль — выста­вить царский портрет. Небось, в царя казаки не посмеют стрелять! Кинулись в волостное правление, сняли со стены царский портрет, выставили перед толпой.

  - Стреляйте,   попадете   в   царский    портрет — сами знаете, что вам будет за это! А бунтарей у нас нет ни­ каких. Агеевых мы знать не знаем!

  Так и не решились каратели стрелять в краснополь-ских крестьян. Но не спаслись братья Агеевы. Задержали их на хуторе Дряхловом посты, выстав­ленные местными помещиками.

   Как и почему Агеевы очутились на хуторе Дряхло­вом, я узнал лишь некоторое время спустя, когда в Липягах опять появился Ваня Спирин. А до той поры было известно, что в Дряхловом Агеевы были схвачены и обы­сканы. При них оказалось несколько винтовок и револь­веров, листовки — грозные улики.

  Их убили не сразу. Вызванная на хутор полиция по­няла, что малограмотные батраки Агеевы имели связь с какими-то другими людьми, от которых получили ору­жие и листовки. От братьев потребовали, чтоб они на звали имена тех, кто наставлял их, кто снабжал их ору­жием  и.революционной литературой.

   С ужасом слушал я рассказы о том, как пытали Агее­вых на хуторе Дряхловом. Ивану Емельяновичу, изби­тому, но еще живому, выкололи глаза, били его дрюч­ками и кольями. Иван молчал — никого не выдал. Не выдали своих учителей и наставников и братья Ивана. Тогда, поняв, что от них все равно ничего не узнать, по­лиция добила замученных братьев. Из нашего хутора ходили смотреть на тела Агеевых, брошенные на площади хутора Дряхлова,— для устраше­ния «бунтарей» полиция не разрешала несколько дней хоронить их.

   Я не ходил в Дряхлов. Душа полна была болью, горькой жалостью к убитым, ненавистью к палачу-уряд­нику, к убийцам братьев-богатырей. Угрюмый, больной, пришел я на работу в кузню в понедельник. И сразу узнал, что Ваня Спирин арестован и сидит в хоперской окружной тюрьме.

  В Липягах только и говорили о Спириных. Василий Иванович уехал в Урюпинск выручать сына. Но прошло еще полгода, прежде чем Ваня Спирин снова появился на хуторе. События, предшествовавшие этому приезду семнадца­тилетнего Спирина в родные Липяги, были не совсем обычны.