менее пятидесяти дворов, начальством здесь состоял приказный. А в Новочеркасске — казачьей столице — вер­шил дела и, как царек, правил казаками атаман «всеве-ликого войска донского» — царский генерал, назначаемый из числа донской военно-дворянской знати. В степном хуторке Верхне-Антошинском,  Добринской станицы, Хоперского округа, издавна жили казаки Мала­ховы, мои прадеды и деды, здесь родился, здесь и умер  мой отец Андрей Малахов.

Девятнадцати лет женился он на такой же молодой казачке Лукерье. Четырнадцать де­тей родила Лукерья Давыдовна, но выжило  только ше­стеро — остальных, как  говорили  тогда,   «прибрал  гос­подь». Такое часто бывало в те времена в семьях бедных казаков — «прибирала» детей нужда да болезни, да тя­желая работа матерей до самого дня родов. Семья наша была бедная, коровы не имела,  детей приходилось кор­мить кое-как. Заболеет ребенок — докторов не звали, не было в хуторе никакой медицинской помощи, да и будь доктор — заплатить ему нечем, Так что попрыскает бабка Игнатьевна наговорной водичкой с уголька — вот и все леченье.

Уже после революции, вспоминая свое житье, мать рассказывала, как родила меня весной 1891 года в степи, у проселочной дороги, под кудрявой дикой яблонькой. Веселым майским утром поехала она с отцом на однокон­ной телеге в поле, к своему посеву, взглянуть на хлеба, на подсолнухи — не время ли полоть. А мать была, как говорится, па сносях — вот-вот родить. Растрясло казачку на кочках и ухабах проселка, и, не доехав до своей земли, почувствовала мать родовые схватки. Отец на руках пе­ренес ее в тень дикой яблоньки возле дороги, а сам по­гнал коня обратно на хутор, за повитухой. Да не вдруг разыскал бабку Игнатьевну, лишь часа через два при­мчал ее к жене. Осадил кони около яблоньки и сразу услышал жалобный младенческий плач. «И ведь ничо со мной не сталось! — с гордостью за­ключила мать свой рассказ. — Через недельку, гляди-ка, полола, как молоденькая. А как лежала в степи да муку терпела, все Николе-угоднику молилась, помощи просила. Помог угодничек божий. Поэтому и назвали тебя Ни­колаем». Конечно, помог не «угодничек божий», а богатырское здоровье матери.

Но мать, как и все казачки в те вре­мена, была женщина религиозная, свято верившая в бога и всех его «угодничков». Оно и не удивительно. Среди простых казачек нашего хутора не было ни одной грамот­ной. Так было и в других хуторах. Большинство хутор­ских казаков, особенно из дальних хуторов, не посылало детей учиться — для этого надо было содержать их всю зиму не в семье на хуторе, а в станице, где была цер-ковно-приходская школа. У казаков победнее для этого не было средств, да и независимо от достатка большин­ство казаков считало обучение детей делом ненужным.

Деды и отцы, мол, прожили без грамоты и неплохо про­жили, рассуждали старики, так и внуки обойдутся. Да и зачем казаку грамота? В поле работать да в войске слу­жить и без нее можно. А о девочках и речи не было им-то грамота совсем ни к чему. Такие рассуждения отражали темноту, отсталость ка­зачьей массы. Многие десятилетия казачество считалось и опасались, что грамотность, просвещение подорвут эту опору. Школ в казачьих областях было куда меньше, чем в окружающих губерниях. Там существовало земство, открывавшее кое-где земские школы, больницы, а казаки о земстве и не слыхивали. Стараясь держать в темноте весь народ, царское правительство в отношении казаков добивалось этого особенно настойчиво.

В церковнопри­ходских школах, которыми заправляли станичные попы, казачат обучали лишь начаткам грамоты, а более всего — «закону божию», псалмам и молитвам да старались вос­питать в них преданность самодержавию и покорность «властям предержащим». Даже железные дороги через Донскую область не вели — хотели совсем отделить каза­ков от просвещения. Отец мой понимал пользу грамоты, но обучать меня в станичной школе не мог, расход этот был для него непо­сильным.

Пришлось прибегнуть к помощи странствующего по хуторам «учителя» — пьянчужки из расстриженных дьячков. Егор Васильевич брал за обучение рубль в ме­сяц да пирог, да десяток кизяков и вязанку дров. Наби­ралось у него пятнадцать — двадцать учеников, и весь свой немалый заработок он исправно пропивал. Совсем трезвым учитель наш никогда не был и остатки семинар­ской премудрости, сохранившиеся в его буйной голо­вушке, передавал нам весьма неисправно. Все же за зиму кое-как выучился я у пего читать да писать. Этим и огра­ничилось тогда мое ученье. II Любимой игрой хуторских ребят была, конечно, «война».

Я отдавался ей со всем пылом восьмилетнего озорного мальчугана. И сейчас помню поименно десяток сорванцов, составлявших лихой казачий отряд, во главе которого носился я по пыльным хуторским улицам. Из дубовых дощечек мы понаделали себе казачьи шашки, а красавцев коней-дончаков с успехом заменяли длинные хворостины. По всему хутору — пыль столбом. Ругаются казаки и казачки: - Вот чертова кавалерия напылила! Старики казаки, покуривающие где-нибудь на куче бревен, посмеиваются: ничего, видать, добрые казаки растут. А «чертова кавалерия» уже штурмует Терехин бугор, господствующий н'ад хутором. Взлетишь